В головном экипаже ехал его цилиндр, во втором – сюртук, в третьем – брюки и трость… в четвертом – дорогие кальсоны со штрипками… А в последнем, развалясь на кожаных подушках, ехал сам голый прадед Самуил, распутник и карточный шулер… И всю ночь под терпеливой луной Бердичева разъезжал сей дивный кортеж. Представила картинку? Дарю. Услышав этот апокриф впервые, я пришла в дикий восторг: человек не лишен был метафорической жилки.
В ответ на историю о безумствах Самуила я рассказала папину байку: у папы был свой героический Бердичев, свой любимый город может спать спокойно.
И когда рассказывала, представляла отца, с этим его указательным пальцем в потолок; все свои поучительные истории папа излагал с указующим перстом – наверное, перенял жест у меламеда в хедере. Так вот, отец утверждал, что Петлюра обходил Бердичев стороной, ибо соваться в город было опасно: на узкие его улицы выходили еврейские мясники и руками ломали шеи… лошадям! После чего уже разбирались со всадниками.
Мэри слушал, не сводя с меня глаз.
Он мечтал когда-нибудь туда поехать «посмотреть». «Чего тебе там смотреть!» – отмахивалась я. Отговаривала, конечно; представляла его на улицах современного Бердичева в боевой раскраске. Живым бы он оттуда точно не вернулся.
Короче, сидели-болтали…
Там, между прочим, у меня бармен был знакомый, Чак, в смысле Женя; в Союзе – бывший боксер, он здесь начинал вышибалой, потом за стойку переместился. Очень мне симпатизировал (было дело, пришлось уважительно и даже сердечно отказать в свидании) и очень неодобрительно посматривал на Мэри.
Однажды, когда тот скрылся за дверьми мужского туалета, сказал мне:
– Не такого провожатого хотелось бы видеть рядом с вами, блондинка! Это что за тип?
– Да так, – говорю, – пацанчик из социальной службы. Когда он со мной, могу ходунки не брать.
Женя-Чак усмехнулся, головой покачал:
– Все юморишь, Галина… А я гляжу на тебя, такую дивную бабу, такая от тебя сила прет… И слушаю бубнеж этого слизняка, и не врубаюсь: на какую тему он те хрен ввинчивает?
– Не ввинчивает, – поправляю, – а отвинчивает.
Смешно: уже тогда мне казалось, что я должна как-то защитить этого моего безобидного обалдуя."
"Я и не заметила, как постепенно рассказала ему чуть не всю свою жизнь. Я, когда выпью, совсем не прочь поболтать о себе: моя биография, в сущности, проста до оторопи, скрывать мне нечего: обычная баба, воспитанная своим звероватым веком.
