Папу назначили главврачом военного госпиталя… А я закончила семилетку, поступила в медучилище… а как же! – идти по стопам отца. Тогда еще были популярны все эти малявы про семейные династии во всех газетах… Да, ну ладно… Я и околачивалась там в госпитале все свободное время, дочка Исаака Уманского!
– Погоди-к… Ты говорила, что отца звали Авраам. «Авраам – лошадиный доктор». С чего это вдруг он стал Исааком? Он что, имя сменил? Ты и родителям поменяла имена после их кончины?
– Шо ж ты врешь, шо ничего не помнишь! – вопит она.
– Значит, сидишь и высматриваешь бреши в моей обороне?! – И мгновенно успокаивается: – Тебе дальше рассказывать, не?
– Рассказывай, пусть будет Исаак.
Я принимаюсь за ее вторую ногу.
– И лежал там офицер один, умный, веселый, пронзительный – отличный мужик! Был он такой офицер, как я, к примеру, Золушка в балете Хачатуряна.
– Хачатуряна?
– Ну, Бетховена. Был он вор, Вор с большой буквы!
– О-о, – замечаю я со скрытой иронией, не поднимая головы от ее распаренной багровой кувалды.
– С большой буквы Вор – такое не часто услышишь. Такое даже вообразить трудно.
– Ты просто невежественная женщина, Ляля, манда на цыпочках – вот ты кто. Что ты видала в своем пионерском детстве и что слыхала об этой жизни? В войну зэков в армию не брали – я имею в виду таких вот, культурных воспитанных зэков…
– И кто ж его тогда подстрелил, этого культурного зэка, если он в военном госпитале лежал?
– Да не подстрелил, он лежал по случаю болей в животе… Устроился так.
Ну, ты будешь слушать, нет?
– Давай, рассказывай, развлеки меня, артистка, пока я тебе пальчики шлифую."
"– И стал он сколачивать шайку из молодняка, шоб дома́ брать. Первую меня завербовал, меня, дочку главврача! Еще сына Никитенко из ЦыКа партии – тот уже студентом был… Ну, и еще нескольких. Он был такой психолог, такой был тонкий психолог, поняла? Воспитатель, опекун юной поросли! Держал всех нас не угрозами, а логикой. Мы просто были его гвардией, поняла? А меня это увлекало, мне льстило, что во мне нуждаются.
Я ведь участвовала в разработке операций.
Я поднимаю голову и не то чтобы любуюсь, но задерживаю взгляд. Ее крашенная хной башка и вправду как-то особенно царственно посажена на плечах. Полководец, едрена мать…
– Как ты себе представляешь, Ляля, почему девочке дали такой срок? Понимаешь ты, сколько в этом человеке было обаяния, ума, романтики? Это была элита.
