Багровые ковыли

 – Он извлек из потайного кармана пиджака сложенную вчетверо тоненькую пергаментную бумажку с цифрами и фамилиями, сверился, пояснил: – Вот под сорок первым номером заклад Шаляпина, сто четырнадцать – балерины Спесивцевой… Здесь – Рябушинского Павла Павловича… Рахманинова… Репина… – продолжал перечислять известные фамилии управляющий.

– Вы что же, полагаете, все вернется на круги своя? – уже без всякого сочувствия, довольно сухо спросил Иван Платонович.

– Да не в том дело, не в том дело, уважаемый профессор-товарищ комиссар! – грустно сказал управляющий.

 – Здесь они хранили выдающиеся вещи. Художники понимали, что надо держать под замком. А главное – я слово дал охранять. Я же потомственный хранитель. Финансист. И отец был финансист, и дед. Дед дослужился до тайного советника, заслужил потомственное дворянство. Герб получил. «Не квид фиделис». То есть «Ничего, кроме верности». Дед, умирая, говорил мне: «Евгений, деньги можно заработать обманом. Это медные деньги, сколько б ни было. Можно – умом. Это деньги серебряные. Но можно – честностью. Это золотые деньги».

Левицкий умолк. Он ожидал от Старцева каких-то ободряющих слов. А Иван Платонович размышлял. Слишком много пришлось узнать за сегодняшний день.

Управляющий истолковал это молчание по-своему.

– Конечно, вы можете доложить обо всем кому нужно. В конце концов, это ваш долг. И пускай мною занимаются в этом… вашем… как это… Трибунале! Мне надоело бояться, надоело дрожать, нести в одиночку этот груз ответственности и вечного страха!.

.

– И вот еще что доложите! – выкрикнул Левицкий, голос его забился в стенах подвала, полетел по углам – да только кто их мог услышать в этом склепе. – Вот в этом нижнем ряду иконы!

Левицкий перекрестился.

– Редчайшие иконы в дорогих ризах. Шитые жемчугом. Ориентальным, бесценным. В окладах – карбункулы «голубиной крови», по полсотни карат каждый. Нишапурская бирюза. Святыни!

Этот последний выкрик пролетел по подвалу, отражаясь от стальных дверок ящиков, подержался, угасая в воздухе, – и смолк.

Наступила тишина. Ни звука не долетало сюда, на семиметровую глубину. Слышно было лишь взволнованное дыхание Левицкого.

– Успокойтесь, – сказал ему Старцев. – Понимаю, вы в трудном положении. Я тоже. Так получается, что я теперь ваш сообщник. Мне даже хуже. Вы разделили свою ношу, она стала вдвое легче. А я-то на себя взвалил…

Управляющий, не скрывая слез благодарности, коснулся руки Старцева.

Обосновался Иван Платонович в Пятом Доме Советов.