Багровые ковыли

Находится в переметных сумах, – пояснил красноармеец, указывая на ободранные кожаные мешки, которые прижимал к себе продолжавший спать ветврач. – Велено было доставить в Москву как добро трудящихся.

– На себе, что ли, доставили? – спросил все еще не потерявший подозрительности Бушкин.

– Скажете тоже: на себе. Из-под Зольдау?.. Не, поначалу лошади были. Только они пали под Малоярославцем. Оттуда уже, и верно, на себе.

– Из-под Зольдау? Это ведь Пруссия. Постой, и сколько же времени вы шли? – спросил Старцев, в недоумении снимая пенсне, покрытое мелкими капельками дождя, и близоруко всматриваясь в серое лицо Данилова.

– Да не считано, – прошепелявил красноармеец. – Недель, может, восемь, может, боле…

– А зубы где посеял? – съязвил Бушкин.

– Под Двинском, – простодушно и даже весело ответил Данилов, не стесняясь своего изъяна. – Какие-то дезертиры в лесу напали, прикладом сунули… Все ж отбились!

– Но Двинск – это ведь уже Латвия, – пожал плечами Старцев.

– Может, и Латвия. Лопочут, и верно, не по-нашему.

Так ведь мы не по карте шли, а от человека до человека, где надежнее. А там, под Двинском, русских отыскали. Староверов. Честные люди. Они нам малость подсобили… Конечно, если б по карте, так мы бы быстро дошли. В болотах бы не вязли.

– Фу ты, черт! Что за история, так и так! – выругался Бушкин. – Тут такое дело, в Чека надо разбираться.

– Ага, как же, сразу в Чека! – озлился Матвей Данилов и, сунув в свое тряпье, бывшее когда-то солдатской курткой, руку, вытащил потертую на сгибах бумажку.

 – Вот!.. От командира полка товарища Ефрема Гутко. Сколько червонцев и все такое… полномочия… Зачем же в Чека? Мы уж пол-Москвы прошли, где только не были, во всех наркоматах. Нам сказали: золото положено в Гохран сдавать. А ты, товарищ, сразу в Чека! Это в тебе, товарищ, бюрократия застряла, злейший, между прочим, скажу я тебе, пережиток!

– Но-но! Ты это… – возмутился было Бушкин, однако Старцев остановил его движением руки.

…Через полчаса, умывшиеся с дороги, с чуть просветлевшими лицами, кавалеристы Гая сидели в одной из комнатушек Гохрана, заваленной после стремительной «ревизии» Юровского всяческим ювелирным добром, и, расчистив длинную поцарапанную столешницу, столбиками раскладывали на ней червонцы из корпусной кассы.

– Тысяча шестьсот двадцать два… двадцать три… – считал вслух, облизывая сухие губы, ветврач, ставя палочки на листе бумаги, а Бушкин, давно приобретший навыки простейшей бухгалтерии, щелкал костяшками на счетах.