Багровые ковыли

– У них. В оперной студии.

Старцев был взволнован. Он не решился просить часового спеть еще. Погода была сырая. Холодная. И одно дело – петь для души, для себя, а иное – для слушателей.

Но мрачное состояние безысходности вдруг растаяло, и открылись светлые, легкие дали. Так грозовые облака, густо заполоняя небо, сталкиваясь друг с другом, расступаются, давая дорогу радуге.

«Надо жить, – сказал сам себе Старцев. – Ну, бриллианты ладно! Образуется! И не в них, в конце концов, главное богатство новой России. А вот это обилие талантов, вдруг обнаружившееся в народе, считавшемся забитым и отсталым, эти хлынувшие в институтские аудитории, библиотеки, театры молодые люди – они не дадут Республике опуститься в бездну нищеты и разрухи.

Поднимут, поддержат, защитят… А скуластенький ветврач, принесший, не считаясь с мучениями, два пуда золота? А этот лишившийся зубов, отстаивая народное добро, красный казачок? А те люди из Тверского губисполкома, разыскивающие в российской глуши одаренных людей? Вот ради них, профессор, надо бороться и жить!»

И он отправился обратно в палату, где отыскал столик под лампой, расчистил его от коробок и сел писать письмо в ЦК – о том, как важно сохранить работников Гохрана и те уникальные ценности, которые они пытались защитить.

Так просто он не сдастся!..

Поставив последнюю точку в письме, Старцев расписался и после некоторого размышления – не для похвальбы, а для пользы дела – добавил: «Профессор, член РКП(б) с 1905 года».

Прибежал взволнованный Бушкин.

– Иван Платонович, там вас разыскивают… Автомобиль.

Товарищи… Вы не спорьте, Иван Платонович, я поеду с вами. Я вас защищу, чтоб мне сдохнуть. Я человек верный. Вот!

Они сели в черный, задернутый сверху парусиной со слюдяными окнами «ландоле-морс». Гудя по брусчатке мягкими пневматиками, автомобиль побежал вниз по Тверской, свернул к Лубянке. Старцев насторожился. Однако «морс» не пошел вверх по Охотному Ряду, а притормозил у Второго Дома Советов. Старцев с трудом разглядел огромное здание сквозь мутные, залитые дождем боковые оконца.

– Только я все равно с вами, – сказал упрямый Бушкин.

Провожатый привел их на уже знакомый этаж, где размещался Красный Крест, гальванера усадил в продавленное кресло, а профессора повел дальше, в кабинет Свердлова.

Вениамин Михайлович принял Старцева как давнего знакомого. В самом деле, лишь одна-единственная встреча сблизила их и сделала понятными друг для друга людьми. А непонятный человек всегда наполовину враг.