Там тебя уже ждут. Убивать, терзать, кровь твою пить не буду... Живым в печь засуну — и весь разговор. Конечно, руки-ноги придется связать, чтоб не упирался, как Иванушка...
— Забыл, что мама в детстве рассказывала? Баба-яга задумала Иванушку в печь сунуть, а он упирается... А ты вот не будешь упираться. Потому что руки-ноги мы тебе свяжем, в рот ботинок твой же засунем, туфлю твою лакированную... Ну и, конечно, к тележке пристегнем... И все. И нет Вовчика. Потом, помолясь, за Фердолевского возьмемся... А то ведь несправедливо получается.
— Не сделаешь, сукой буду, не сделаешь! — не столько проговорил, сколько простонал Неклясов.
— Вот только сейчас у нас с тобой разговор начинается, понял? Только сейчас, — Пафнутьев посмотрел на часы со светящимися стрелками. — Девять часов вечера. Слушай меня внимательно, Вовчик... Дам я тебе телефонную трубку... Ты можешь связаться с кем угодно...
— Ни с кем не буду связываться.
— И не надо... Заставлять не буду. Так вот, не перебивай меня, знаю, что ты нервный, истеричный, дурной, как и все козлы... Знаю. Но договорю. Я дам тебе эту трубку, и ты свяжешься со своей шпаной. Последний срок — двенадцать часов ночи. Твой последний срок. Ровно в двенадцать часов я звоню домой. Могу позвонить и раньше, но после двенадцати звонить уже не буду... До двенадцати ты можешь бесноваться, колотиться о разные предметы, которые нащупаешь своей дурной головой в машине.
— Это что же получается.
— Подожди. Я не закончил. Так вот, если я позвоню, Вика мне ответит, но настроение у нее будет неважное, подавленное, угнетенное, просто раздраженное... Едем в крематорий. Она должна поднять трубку с улыбкой на устах. Только это спасет тебе жизнь и ты сможешь еще некоторое время повонять на этой земле.
— Хочешь сказать, что я здесь только воняю?
— Да. Только вонь от тебя козлиная и ничего больше. Я все сказал. Замолкаю. А ты думай, если сможешь.
