Ты девятого января был в Петербурге?
И Алексей Николаевич сразу сник.
— Ну был.
— Чем занимался? В народ стрелял или как?
— Нет, не стрелял.
— А если бы велели?
— Отказался бы.
— Ага. Совесть-то еще есть, да?
— Навроде того.
— Врешь, Алексей Николаич, нет в тебе совести. Это как с голодом в девяносто первом году. Хочешь ты малым откупиться. Там радужную бумажку кинул и успокоился. А здесь не заставили стрелять в людей, и слава богу. Да? Можно дальше служить. А не считаешь ты, что царь, который приказал такое, не имеет права быть царем? Что его, сукина сына, за муды надо повесить?
Это был вопрос, который сыщик сам себе не раз задавал.
Колька помолчал, ожидая, что скажет Лыков. Не получив ответа, продолжил:
— Я же не слепой, вижу: не хочешь ты нас арестовывать. Понимаешь, что за нами правда. Но и присягу нарушить не готов. Нельзя так жить, пойми. Так, чтобы и вашим, и нашим. Надо выбрать.
— А как я выберу? — сердито огрызнулся сыщик. — Ты ведь тоже не господь, сам многого не понимаешь.
А зовешь за собой людей! Если хочешь знать мое мнение, правды вообще нет и быть не может. Тем более одной на всех. Жизнь несправедлива, это верно. Но это ее вечное свойство, она другой никогда не будет.
— Есть правда, Лыков. И она за теми, кто кормит страну. За крестьянами.
— Нет. Мужики твои темные, забитые, суеверные, пьяницы и лодыри. Дай им водки вдоволь — никто не пойдет трудиться. Или еще есть кулаки-жомы[47]. Где ты других видал?
Лыков почти выкрикнул эти слова, понимая, что несет ерунду.
— Люди грешные, да, — рассудительно ответил атаман. — Но эти пьяницы и лодыри тем не менее кормят таких, как ты. Все на мужике держится, не замечал?
— У тебя только кто пашет, тот и человек. А остальные холопами будут при крестьянах? Чем ты тогда лучше царя? Затеваешь то же общество с неравенством, лишь верх с низом местами поменяешь.
Колька-кун задумался, потом тряхнул головой:"
"— А вот не то же! У вас меньшинство правит большинством.
А у меня наоборот будет.
— И меньшинство должно подчиниться или умереть?
— Зачем обязательно умереть? Пусть бегут в другую державу, если им у нас не понравится. Но в России должно быть царство трудящихся. Это справедливо.
— Царство? — съязвил Лыков. — А ты сам себя назначишь государем?
— Ну, не царство, а власть работающего человека. Земский собор созовем, и он решит, как державе управляться.
Коллежский советник вздохнул и вынул часы:
— Пора.
