Еще Герасимов никогда не надевает мундир, а на те встречи, где его личность нельзя скрыть, приходит в гриме.
— Что нового, Алексей Николаевич? — спросил жандарм, не отрываясь от бумаг.
Лыков сел и рассказал о своей просьбе к Филиппову. Он взял за правило делиться с Герасимовым важными сведениями и вообще ходом дознания. Тот, как только убедился в открытости сыщика, стал отвечать взаимностью.
О Митьке Фае подполковник ничего не знал и на всякий случай записал его имя и фамилию. Одобрил идею сыщика и сказал:
— А мне вас пока побаловать нечем.
— Что, Галкин еще не подобрался к брату рыжего?
— Даже не начинал. Вы правы, наш вятич — большой тугодум. Мой человек учит его, учит, а толку на грош. Уйдет еще неделя, прежде чем агент сумеет связно завести разговор в пивной.
— За это время вшивобратия ограбит полгорода, — вздохнул сыщик.
— Я не понимаю, — подполковник раздраженно отбросил бумаги. — Вот ей-ей, не понимаю! На глазах десятков свидетелей они обчистили казенную винную лавку. И почту. А потом взяли и ушли, и никто не знает, куда? Я опрашивал зевак, они все вдруг разом поглупели.
Не могу знать, не заметил, не помню — все ответы вот такие. Ни один не назвал точные приметы, и мы до сих пор не знаем, где банда квартирует. Восемь человек! У меня в отделении шестьсот негласных осведомителей. С утра до вечера нос по ветру. И ничего. Как это объяснить, Алексей Николаевич? Были бы это бомбисты, их давно бы уже заметили и сообщили. А тут?
— Чего же здесь непонятного, Александр Васильевич? Так должно быть.
Петербург переполнен вчерашними крестьянами. Он маячит в ливрее в образе швейцара. Или артельщиком ходит в поиске подрядов. Или слесарь в заводе. И вы видите слесаря и артельщика. А сами крестьяне без труда узнают друг дружку. Рыбак рыбака видит издалека. И… помогают, чем могут. Им легко договориться между собой, потому что общие корни, общие беды. Треть столичных пролетариев до сих пор берет отпуск и катается в деревню на сезонные работы. Спайка! И недовольство у них тоже общее.
Пока не уравняет правительство крестьян в правах со всеми остальными, так и будет продолжаться. А у нас даже бессословной волости до сих пор нет. Восемьдесят процентов населения страны живет по особому законодательству.
— Значит, бывшие крестьяне им помогают?
— Конечно. Стоит Кольке-куну сказать: ты мужик, и я мужик, а баре нас лбами сталкивают — и все. Его за руку выведут из засады. И спрячут, и кусок хлеба дадут. Тем более пока Колька никого не убил.
