Понимаете?!
Иван помрачнел лицом и, сам того не замечая, сломал в кулаке папиросу.
— Да чего же тут не понять-то? — прошептал он. — Чертова банда! Взять бы роту НКВД, обложить этих уркаганов со всех сторон да располосовать из пулеметов!
— Так для этого неплохо бы узнать, где они квартируют, — робко проговорил Костя.
— Это ты верно заметил. А пока мы этого не знаем, надо выработать линию. Пошли.
Молодые уголовники привели Василькова в горницу, где собралась добрая половина банды. Комната простенькая, без изысков.
Вдоль стен, сошедшихся углом, по русскому обычаю стояли лавки. Тут же длинный деревянный стол под белой скатеркой. В углу под потолком иконостас с лампадой. На низких окнах кружевные занавески.
Александру с первого взгляда стало понятно, что за домашним хозяйством следит придирчивый женский глаз. Хотя женщин в доме Васильков пока не видел.
Странным ему показалось и нечто другое. Бандиты вроде недавно приехали из ресторана, где пили-ели, а тут опять восседали за столом, заставленным водкой и закуской.
Правда, здешняя снедь была совсем простая, деревенская. Вареная картошка и яйца, соленые грибочки, вяленая речная рыба, перья зеленого лука да черный хлеб. И ядреный табачный дым под потолком, хоть топор подвешивай.
Официант был поставлен между столом и дверью. За спиной у него торчали Синий с Антипом.
Вопросы ему задавали люди авторитетные, главарь, коего все уважительно величали Сычом, и Татарин. Третий блатной в возрасте со странным прозвищем Вофти-Тофти чистил вяленую рыбу, отщипывал от нее кусочки и с аппетитом разжевывал их.
До поры казалось, что общение с официантом его совершенно не интересует.
— Ну, давай, рассказывай все как есть, — благодушно проговорил Сыч.
— Чего же рассказывать-то? — не понял Сашка Аверьянов. — Я же в «Шкатулке» все изложил. Про драку у бывшей школы, про Безымянлаг, про фронт и возвращение.
— Это мы все слышали, — вмешался Татарин. — Ты давай по делу трещи.
— А я что же, не по делу, что ли?
Непонятливость гостя уголовники решили вылечить по-свойски.
Трое молодых крепких парней одновременно накинулись на него со всех сторон. Посыпались удары, отработанные и довольно болезненные.
Сашка не стоял столбом и другую щеку не подставлял. Настоящий Аверьянов, прошедший не только лагеря, но и фронт, не стерпел бы такую несправедливость, обязательно возмутился бы и дал бы сдачи, даже невзирая на огромный численный перевес противника."
"Возмущался таким гостеприимством и Васильков.
