Больше не задерживается после работы и даже изредка плюет на все, чтобы остаться со мной на целый день. Мы можем просто валятся в кровати: я со своими эскизами, он – с ноутбуком, в своих жутко сексуальных очках. Нашу семейную жизнь больше не штормит. И по всей логике вещей я должна чувствовать приятную расслабляющую радость, но ее почему-то нет. Каждое утро каждого дня я уговариваю себя, что все дело в еще одном безнадежном диагнозе, и Кай не имеет к этому никакого отношения. И, наверное, когда-нибудь я проснусь с мыслью, что так и есть.
Но пока этот день не настал, Кай безвылазно торчит у меня во снах, пряча лицо за чернильной кляксой Роршаха[1], той, что похожа на маску.
Оля появляется в студии после обеда: забегает после института, вся такая счастливая, что я невольно подхватываю ее загадочную улыбку, когда она ни с того ни с сего вдруг крепко меня обнимает. Я отчетливо слышу запах сигарет от ее волос.
— Ты снова куришь? – Ненавижу себя за этот тон, но она сама просила быть с ней построже.
Оля втягивает обе губы в рот, мотает головой, чуть не поджигая меня счастливым взглядом, и прежде, чем я начинаю понимать, что происходит, за ее спиной вырастает знакомая фигура.
Теперь я понимаю, почему он в маске во сне. Подсознание отчаянно, как последний воин со знаменем, пытается защитить меня от его дьявольской, какой-то нереальной, не человеческой красоты. Он похож на нож из черной керамики: настолько завораживающе острый, что хочется порезать об него палец."
"Он немного поменял прическу: выбрил виски змеистыми узорами, а челку запустил до самого кончика носа.
Поэтому Каю приходится наклонить голову, чтобы волосы упали с лица, и он мог на меня посмотреть. Черный взгляд совсем непроницаемый. Если раньше я видела там хотя бы что-то, то теперь не вижу совсем ничего. Это все равно, что заглядывать в два высохших колодца. И я боюсь, что если попытаюсь нырнуть глубже, то выужу на свет совсем не безобидное эхо, а сорвавшихся с цепи дьяволов.
— Я сделала, как ты сказала! – Оля счастливо смеется и снова бросается мне на шею, только на этот раз у меня нет сил даже поднять руки, чтобы ее обнять.
Я сказала? Господи, что я сказала? О чем она?
Тем временем Кай проходит вглубь студии, мягким шагом сытой пантеры – он снова весь в черном – идет к холодильнику и запросто, не спрашивая разрешения, достает бутылочку с соком.
— Оля, что ты сделала? – пытаюсь сохранить равновесие, но меня неумолимо клонит в сторону злости.
