Мы потихоньку, никуда не торопясь, взбираемся вверх по небольшой тропинке, Кай катит мотоцикл и когда оказываемся наверху - ставит его так, чтобы фара освещала полянку прямо перед нами. Город лежит внизу, живой и кипящий даже поздно ночью. Жаль, что у меня нет хотя бы кусочка бумаги и огрызка карандаша – я бы сохранила этот вид, и эту, только нашу, ночь.
— Вот, - Кай протягивает мне маленький тяжелый термос.
— С бергамотом, - говорю я, делая глоток горячей ароматной жидкости. – Я люблю бергамот.
Этот хищник просто самодовольно улыбается, и я стаскиваю зубами варежку, чтобы притронуться пальцами к колечку у него в губе. Металл прохладный и обжигающе сильно контрастирует с теплой кожей губ.
— Это было больно?"
"— Фигня, - отмахивается от моего вопроса.
— А это? – поглаживаю вытянутую штангу в брови и непроизвольно выдыхаю, когда он чуть дергает бровью, явно нарочно.
— И это тоже не больно, Принцесса. Болит тот прокол, что в сердце.
— Звучит, как название песни.
— У меня херовый голос, Принцесса. Никаких колыбельных, точно.
Я вздрагиваю, потому что его слова растекаются ноющей болью внизу живота. Она почти сразу утихает, но отголосок застревает у меня в мозгу пульсирующим напоминанием: ребенок, там, во мне, есть ребенок от другого мужчины, и он – мой единственный шанс родить самой.
Кай забирает у меня термос, перехватывает за талию и мягко сажает на мотоцикл. Сам становится рядом, проталкивает себя между моими разведенными коленями, и я непроизвольно, как умирающая лоза, тянусь, чтобы обнять его.
Так отчаянно сильно, что болят запястья. И в голове бьется мысль: какой же он все-таки большой, такой сильный и крепкий, такой ненормальный, что бьет в голову, как гавайский коктейль с белым ромом.
— Что с тобой, Принцесса? – слышу простуженный голос в этот дурацкий большой помпон.
Я мотаю головой, потому что даже не представляю, как буду рассказывать ему обо всем. Да и с чего начать? Только с самого начала, с того дня, когда в моей жизни появился Сергей, и чем это все кончилось.
— Рассказывай, - четко и жестко повторяет он.
И… меня просто рвет. Как плотину. Как папиросную бумагу лучом света, направленным через увеличительное стекло. И остановится невозможно, потому что я должна была кому-то рассказать, хоть до этого дня я почти поверила, что могу жить с этим штормом в душе - и он меня почти не задевает.
