У Болотникова, как всегда, было тепло и сытно — каша по постному времени не с мясом, но с грибами, капуста, солёные огурчики да с той же капустой пироги. И арро — тёмный и густой, той самой, какая нужна, крепости. Хорошо.
— Рассказывай, какая нелёгкая тебя с утра принесла — ну, кроме естественного для всякого живого человека чувства голода, — усмехнулся Матвей Мироныч.
— Так вот новости из столицы подъехали, — и Соколовский рассказал о ночном разговоре с отцом.
— Донос, говоришь. Любопытственно. И что же, уважаемый Севостьян Михайлович не углядел, кто автор? Или тот автор не изволил подписаться? И в каких же смертных грехах тебя обвиняют?
— Так вот не ясно пока.
Думаю, отец со своей стороны разузнает, и сообщит, но мне интересно, кому я мог перейти дорогу здесь? Неужели кто-то желает занять мою должность?
Должность предполагает больше работы и ответственности, нежели каких-то благ земных, но кто их знает, людей-то, что там у них в головах? Может быть, думают, что он на золоте ест и пьёт?
Уж конечно, ест и пьёт.
Когда имеет время поесть и выпить. Хотя бы чаю горячего. Только кто ж о том задумается?
— Ты спрашиваешь, кому? Да кому угодно, — отмахнулся Болотников. — Ты не бедствуешь, одинок и независим, не желаешь составить счастье какой-нибудь девицы из хорошей семьи, а точнее — счастье маменьки и папеньки этой девицы, наверняка кого-нибудь недолюбил и бросил, а кого-нибудь не полюбил вовсе, отказал в какой-нибудь невинной просьбе, а то, глядишь, и в существенной — и всё это уже может послужить поводом для злобы и мести.
— Но ничего из названного не может служить предметом собственно доноса, всё это суть сплетни, — отмахнулся Соколовский.
— Так это я тебе назвал варианты и возможности, ты ж не о предмете меня спросил, а о том, кому мог дорогу перейти. Вот и вспоминай, что из названного у тебя случилось в последние месяцы.
Соколовский и вправду задумался — и ничего придумать не смог.
— В последние месяцы я интересовался главным образом служебными делами, — покачал он головой.
— В гостях почти не бывал, на светских вечерах тоже, даже в театр дорогу забыл, — пожал он плечами. — Как-то и дел невпроворот, и в целом не до того.
— Когда признанный герой-любовник вдруг перестаёт бывать в свете и ударяется в службу, это может вызывать подозрения. А вдруг это совесть нечистая покоя не даёт? — усмехнулся Болотников.
— Да будто сам не знаешь, сколько всего делать приходится и где для того бывать, — отмахнулся Соколовский.
