Странно у них здесь всё. Но раз моё выселение откладывается, то выдыхаем и просим чаю. Или даже кофе.
Впрочем, Болотников откланялся, и Соколовский тоже заторопился.
— Если, Ольга Дмитриевна, мне завтра нужно отправиться вы знаете куда, то сегодня надлежит завершить некоторые дела. И предупредить, что вы за меня.
— А я справлюсь?
— Справитесь, — строго сказал он, — даже и не думайте лишнего. Будем на связи.
И тоже исчез.
— Чаю, Варфоломей Аверьянович? Прости уж нас за этот спектакль, — вздохнула я.
— А что? Думаю, и в театре такого не дают, — усмехнулся он.
Мимо гостиной протопали, Лукерья что-то велела Надежде, и потом разве что входная дверь хлопнула громко, на весь дом."
"Надежда поскреблась, как по зову, и я тут же организовала её подать еды мне и почтенному мастеру. Она мигом принесла поднос со всякой снедью, а после ещё и чайник, и наладилась было сбежать, но я не позволила.
— А теперь сядь и расскажи, что за чертовщина у вас в Тельме случилась и почему Лукерья на людей бросается.
А на некромантов — особенно.
— Дед у ей был некромант, — сообщила Надежда. — У мамки моей, стало быть, тоже. Он помер — они ещё не родились. Так, байки слушали, как он по зиме ночью улицы деревенские обходил да смотрел, нет ли кого неживого. А если встречал — то бил палкой в лоб, и те кончались прямо на месте. А дочка евонная, бабка моя, была наша деревенская колдовка. Не по упокойничкам, а просто обычная. Как прабабка, то есть ейная мать. Но мамке моей не дано, она не может ни отвар заговорить, ни кровушку остановить, ни огонь в печи разжечь, а тёть Лушка может.
И я могу, а сёстры мои — ни-ни. И тёть Лушка меня помалу учила, как я подросла, что делать да как. А у нас там в деревне хоть и фабрика большая, суконная, да стоит же, не работает, как хозяева вовсе разорились, так и стоит, а вот заводик стекольный при той фабрике работал, и тятька мой там работал, и дядька Спиридон, тёть Лушкин муж. Она ж первая красавица на деревне-то у нас была, тёть Лушка, вот он её и засватал, и жили, только деток им господь не дал.
А дядька Спиридон тоже был собой хорош да нравом весел, только вот выпивал крепко, и тятька мой ему завсегда в рожу втыкал — ты, мол, меру-то знай, так говорил. А дядька только усмехался. Но повадился он тёть Лушку поколачивать — чего, мол, пустоцвет мне достался, это всё, наверное, от колдовства твоего. И говорил ей, чтоб не смела ни людям колдовать, ни меня учить.
