Бедовый 8. Второй кощей

Ну, или какому-то подобию жизни.

— Анфалар, сейчас нужно будет влить в него хист. Много хиста.

— Знаю, бесполезно. Но это придаст ему сил на непродолжительное время. А большего нам и не надо.

Вот чем мне нравился Безумец, ему не надо было повторять что-то по нескольку раз. Мы одновременно принялись напитывать Форсварара промыслом. И, наверное, со стороны это выглядело самым бессмысленным занятием. Как сброс воды с дамбы в пустыню. Потому что хист тут же выливался через сотни прорех. А некоторые из-за возросшего потока становились даже больше.

Я отстранился первым, проворно доставая со Слова не книгу Аптекаря, а тетрадь Спешницы. Анфалар отошел в сторону с небольшим опозданием.

Вот, наверное, теперь и наступал самый ответственный момент. Дело в том, что прошлая форма заклинания для порабощения защитника не подходила. Поэтому я немного поломал голову и придумал свою, понятно, на основе сведений Аптекаря. Но все же в итоге вышло нечто совершенно иное. Именно это заклинание я теперь показывал взбодренному Форсварару, который без промедления начал чертить невидимые линии в воздухе, прямо над Осколком.

Все мое естество требовало, чтобы все происходило быстрее. Однако я закусил губу и молчал. И терпел. Любое неосторожное действие могло сбить Форсаварара с панталыку.

Наконец бывший правителю закончил форму и влил в нее силы. Столько, сколько осталось. А уже падая схватился за Осколок.

Вот доставай я материалы сам, так этот постамент бы рухнул под весом пусть и сильно похудевшего рубежника.

Осколок стал новым солнцем. Свет, которого раньше не было в Скугге, мгновенно заполнил каждый сантиметр дворца, вместе с подобием взрывной волны, которая и опрокинула меня.

Все волосы на моем теле встали дыбом, как от невиданной электризации. А воздухе противно запахло озоном. Меня будто бы даже окунуло в детство. Вот я сижу перед старым кинескопным телевизором и в носу неприятно щекочет.

Когда к глазам вернулась способность видеть, я рассмотрел поверженных рубежников, которые, кряхтя и потирая ушибленные части тела, поднимались. Единственное существо, оставшееся на ногах, теперь находилось у постамента.

Молодой рубежник, не более тридцати, с подтянутой кожей и бугрящимися мышцами под свободной одеждой. Даже показалось, что он был мне незнаком. Разве что взгляд — умудренный и спокойный — уже доводилось видеть.