Белая гвардия

Лаврик наконец-то выяснил, в каком именно из домов загородной резиденции Папы хранится этот амурный архив, бесценный кладезь компромата (не столько на Папу, сколько на некоторых юных дам из приличных семей), — но признавался с тяжким вздохом, что решительно не представляет пока, как туда проникнуть. Захандришь тут, когда видит око, да зуб неймет…

Мазур перехватил скучающий взгляд Принцессы, смирнехонько стоявшей в консервативном, до колена, белом платье с приколотым слева знаком, каким отмечают выпускниц лицея, получивших диплом с отличием.

Видно было, что ее так и подмывает тяжко вздохнуть, но она, конечно же, достаточно умна, чтобы соблюдать приличия. И еще раз окинул беглым взглядом своих «подопечных» — нет, ничего подозрительного, руки далеко от оружия…

Он пребывал в диком напряжении, неизмеримо превосходившем то, в каком обычно бывал, охраняя кортеж и Папу во время прошлых торжеств. Все были в этом напряжении, начиная с полковника Мтанги и кончая самым младшим по стажу охранником…

Все чинно, благолепно, культурно, интеллигентно, покойно и безопасно…

А меж тем имеется донесение агента-осведомителя, если отбросить лишнее, умещавшееся в короткую, крайне встревожившую всех фразу: Во время лицейского торжества в Папу будут стрелять.

Эту нехорошую новость принес на хвосте, как та сорока, один из агентов полковника — по отзывам Мтанги, стукач опытный, толковый и дельный, ни разу не тянувший пустышки и не сообщавший ничего, что бы потом не подтвердилось.

Журналист не самой респектабельной, но и не самой желтой газеты, с широчайшими связями и неисчислимыми знакомства в самых разных кругах, начиная от президентского дворца и кончая богемными кабачками. Пронырливый, веселый, общительный, никогда ни у кого не вызывавший подозрения обаяшка, при котором частенько развязывали языки самые разные люди — учитывая, что он нисколечко не играл завзятого выпивоху, а таковым именно и являлся: душа компании, под завязку набитый сплетнями и новыми анекдотами, завсегдатай клубов, популярных в обществе кабаков и высокопробных борделей. Лаврик с некоторых пор на него прицелился всерьез."

"Вот только, как с ним уже случалось, и на сей раз трепетная любовь к спиртному подвела. Он честно признался полковнику, что был уже изрядно поддавши, и потому не то что не помнит, кто именно протрепался, но и не способен назвать всех, оказавшихся в тот вечер в одном из отельных кабинетов клуба «Килиманджаро».