Ты должен выехать как можно скорее и мчать во весь опор. Ты готов?
— Прямо сразу и выеду.
Слуга поклонился и вышел.
Я написала Уорику, требуя немедленно освободить мою мать. Я также написала каждому из архиепископов, которым мы некогда помогли занять высокие посты, и каждому, кто, как мне казалось, мог за нас заступиться. Я написала старым друзьям моей матери и тем ее родственникам, что так и остались приверженцами дома Ланкастеров. Я написала даже Маргарите Бофор, которая, будучи все-таки наследницей Ланкастеров, имела, возможно, некоторое влияние.
Затем я удалилась в королевскую часовню, опустилась на колени и всю ночь молилась, чтобы Господь не позволил этому мерзкому человеку отнять у меня мою добрую мать, которая на самом деле никакими магическими искусствами не владела и обладала лишь священным даром предвидения. Ну, может, знала кое-какие волшебные фокусы и была немного знакома с языческими обрядами, но сама предпочтения язычникам не отдавала. А на рассвете я вывела на пере горлинки имя матери и бросила это перышко плыть по течению: я хотела предупредить Мелюзину, что ее дочь попала в беду.
Затем мне пришлось долго ждать вестей. Целую неделю я пребывала в ужасе, не имея никакой информации и опасаясь самого худшего. Ко мне по-прежнему каждый день являлись «свидетели» того, что мой муж погиб. Теперь я боялась, что то же самое скажут и о моей матери, и тогда я останусь совсем одна в этом мире. Я обращалась к Господу, я нашептывала молитвы реке — ну хоть кто-то из богов должен спасти мою мать! И вот наконец выяснилось, что ее освободили.
А через два дня мама и сама прибыла ко мне в Тауэр.
Я бросилась в ее объятия и расплакалась, точно десятилетняя девочка. А она обнимала меня, утешала, баюкала, словно я и впрямь снова стала ее маленькой дочкой. Когда я немного успокоилась и заглянула в любимое лицо матери, то увидела, что и у нее по щекам текут слезы.
— У меня все хорошо, — сказала она. — Уорик меня не тронул. Он меня даже не допрашивал.
Да и в тюрьме продержал всего несколько дней.
— Почему же он освободил тебя? — удивилась я. — Правда, я написала ему, написала всем и каждому, я молилась — и Богу, и реке, — но все же не думала, что в сердце Уорика найдется хоть капля милосердия.
— Это все Маргарита д'Анжу! — Мать сухо усмехнулась. — Только она одна из всех женщин на свете могла приказать ему немедленно оставить меня в покое. Маргарита сделала это, едва услыхав о моем аресте.
