Мой взрослый сын Томас Грей ушел той же ночью. Одетый конюхом, он выскользнул из дверей убежища прямо в глухие лондонские переулки. Нам было просто необходимо иметь снаружи верного человека, который мог бы не только узнавать новости и передавать их нам, но и создавать войско. Сотни людей остались нам преданными по-прежнему, а уж тех, кто готов был сражаться против герцога, и вовсе были тысячи. Но этих людей требовалось как-то собрать и организовать — это и должен был сделать Томас. Рядом со мной не осталось никого, кто мог бы справиться с подобной задачей, а Томас был уже взрослым, ему исполнилось двадцать семь.
И я понимала, что посылаю его навстречу опасности, возможно, даже смерти.
— Бог тебе в помощь, — напутствовала я, когда Томас опустился передо мной на колени, а я коснулась его головы благословляющим жестом. — Куда же ты направишься?
— В самое безопасное место Лондона, — ответил Томас с беспечной улыбкой. — Это место, кстати, очень любил твой муж, да и его там тоже очень любили. Там никогда не простят герцогу Ричарду, что он предал собственного брата.
Это единственное место в Лондоне, где торговлей занимаются действительно честно.
— Что же это за место такое?
— Публичный дом, — с улыбкой отозвался мой сын и, повернувшись, мгновенно исчез в темноте.
На следующий день, едва рассвело, моя дочь привела ко мне мальчика-пажа, который прислуживал нам еще в Виндзоре и теперь тоже согласился нам послужить. Елизавета, добрая девушка, крепко держала его за руку, хотя пахло от него конюшней, где он спал.
— С этого дня ты будешь откликаться на имя Ричарда, герцога Йоркского, — велела я пажу. — Люди станут называть тебя «милорд» и «сир». И ты не будешь их поправлять. Ты вообще не будешь произносить ни слова. Будешь только кивать.
— Да, ваша милость, — пробормотал паж.
— А ко мне ты будешь обращаться «мама» или «матушка-королева», — продолжала я.
— Да, ваша милость.
— Да, матушка-королева.
— Да, матушка-королева, — послушно повторил паж.
— Ну а сейчас ты хорошенько вымоешься и наденешь чистую одежду.
Его личико вспыхнуло румянцем, и он испуганно вскинул на меня глаза.
— Нет! Я не могу мыться. Мне нельзя мыться, — запротестовал он.
Елизавета растерялась.
— Но ведь любой сразу же догадается! — воскликнула она.
— Ничего, мы объясним, что мальчик болен, — успокоила я обоих. — Что у него насморк или горло болит, и завяжем ему шею теплой фланелью, так что он и рта раскрыть не сможет, а сверху еще и шарфом обмотаем.
