Белая сирень

– Ну не настолько же…

– И, что же ты сделал? Пошёл в милицию?

– Был, – Лаврик достал из кармана грязный платок и обтёр им лицо и шею. – Меня там заперли. Сутки отсыпался.

– Ты хочешь сказать, что тебе не поверили, так? А ты сам-то себе веришь?

Старик виновато отвёл глаза.

Девушка, немного подумав, спустилась на дно расщелины. Оглядевшись, подняла лицо к Лаврику и недоверчиво спросила:

– Ты хорошо запомнил, как она выглядела?

Старик неуверенно кивнул и, вытянув тонкую шею, снова заглянул в провал."

"Ольга стала разгребать носком песок вокруг себя, кружа из стороны в сторону и абсолютно не веря в успех.

Всё это напоминало детскую игру или разучивание балетного па. Оле было бесконечно жаль Лаврика, жаль себя, жаль Марину, жаль Валентину с её неудавшейся любовью… Она представила, как трясущийся старик, распространяя вокруг себя алкогольные миазмы, врывается в отделение полиции и, сбиваясь, рассказывает о своей находке. Потом Лаврика, вероятнее всего, вполне вежливо отводят в камеру и уговаривают прилечь и проспаться. Умный Платон возвращается домой в пустую квартиру, ведь это, наверное, не в первый раз. В Чудове все друг друга знают. Или думают, что знают…

Оле показалось, что в одном из многочисленных нарисованных её ногой песчаных кругов что-то мелькнуло. Она присела и ладонями захватила полную пригоршню песка. Пропуская песчинки сквозь пальцы как в детской песочнице, ждала увидеть красивый камень.

Так и есть – серёжка с маленьким красным камешком и сломанным замочком.

Ольга почувствовала, как ледяной ком проваливается вглубь живота. Сдавило грудь, и страшно, до звона в ушах, в первый раз в жизни захотелось напиться…

11

Внеочередное собрание у главы города было назначено на 9 утра. Герману сообщили об этом накануне поздно вечером, и в который раз Тищенко злорадно подумал о том, что бабам не место во власти. Вечно у них шлея под хвост попадает. Куриные мозги, приправленные гормонами.

Регина, мать её, Маржанская! Эта худая высокая тридцатипятилетняя блондинка в дорогих очках, словно отполированная со всех сторон наждачной бумагой, не вызывала у Германа ничего, кроме раздражения и тихого бешенства, которые уже было трудно скрывать.

И на роль первого зама себе она взяла тоже бабу, бывшую директрису одной из школ города: толстую, наглую, с мерзким визгливым голосом бывшей училки. Вот уж, действительно, роль. Глупые, наглые сучки, решившие, что имеют представление о том, как управлять государством.