А сам мистер Дэйн меня едва слушал.
— И это побудило вас говорить громче, чтобы услышали?
— Никогда в жизни! — запротестовал Ван Джост. И добавил обиженно: — В конце концов, не круглый же я идиот!
Зеттнер, казалось, о чем-то замечтался. Глядя на выражение его красивого лица, можно было решить, что молодой человек занят разработкой какого-то приятного плана. Джост взирал на него с восхищением. И потому слишком поздно заметил, как правая рука Зеттнера нырнула в карман плаща и появилась вновь уже с маленьким автоматическим пистолетом.
— Секундочку, — выдохнул Джост. — Может, я неверно выразился…
Его слова потонули в бескрайнем равнодушии Зеттнера, посчитавшего, что пришло время действовать. Без всякой спешки он снова засунул руку в карман и вытащил глушитель, который ловко прикрутил к стволу оружия. Джост, охваченный паническим ужасом, наблюдал за его действиями, судорожно сглатывая слюну.
— Честно, — выдавил он наконец, — я понимаю, что совершил немало ошибок. Но я все исправлю, клянусь! Меня оставили без указаний.
В этом срыве нельзя винить меня одного, я не мог…
— Вас никто ни в чем не винит, — сообщил Зеттнер.
Он передернул затвор и поднял пистолет на уровень груди Ван Джоста, губы которого шевелились теперь совершенно беззвучно. Раздался глухой щелчок. Пуля вошла точно между моргающими глазами, как раз над носом. Секунду Ван Джост еще глядел на своего палача, потом отступил на шаг и рухнул на пол — почти бесшумно для такого большого тела.
Зеттнер спрятал пистолет в карман, зашел за прилавок и сгреб из-под стекла горсть часов.
Потом вышел на улицу.
На небольшом мосту через канал Воорбюргвал Зеттнер перегнулся через парапет и бросил часы в темную воду. Затем снял перчатки и направился в отель.
…— Неужели это действительно было необходимо? — спросил Бардиев.
— Безусловно, — заверил его Зеттнер. — Ван Джост был слишком слаб, чтобы выдержать нажим полиции. Мы не могли позволить ему опознать похитителя.
Вернувшись в номер, который они делили с Бардиевым, Зеттнер развалился в глубоком кресле и закурил.
Это случалось с ним крайне редко, но курил он вовсе не потому, что нервничал. Зеттнер знал, что курение — вид деятельности, относящийся к разряду удовольствий. И время от времени позволял себе поэкспериментировать с удовольствиями, чтобы расширить свои познания о человеческой природе.
— Все спишут на грабеж. Лишь еще одно преступление из тысяч и тысяч, которые ежегодно совершаются на Западе.
