Дэйн, мы не должны этого допустить!
— Как же мы сможем им помешать, если уж эти мерзавцы нас поймают?
— Мы примем бой, Дэйн, и будем драться до последнего! Но если они станут брать верх, пообещай, что пустишь пулю мне в голову, Дэйн! И не промахнешься. Ты сделаешь это для меня?
— Конечно, Майид. Обещаю.
— А потом лучше тебе и самому застрелиться, Дэйн-саид.
— Возможно.
Джабир прислушался к разговору.
— Вам не кажется, что это чем-то напоминает дешевую мыльную оперу?
— Если тебе так кажется, попади в плен к саудовцам, — ответил Майид.
— Если уж нам суждено проиграть… Джабир, ты слыхал об игре в мяч?
— Естественно.
— Ну да, в нее же играют на всем полуострове! Только саудовские солдаты иногда вместо мяча используют чью-нибудь голову. Правда гораздо чаще пленников просто закапывают по горло в песок, лицом к солнцу. И обрезают веки, чтоб ничего не пропустил. А сами садятся под навесом шагах в двадцати-тридцати и начинают есть, пить и веселиться по-всякому.
Так у них принято развлекаться, у саудовских солдат. Если хочешь, могу рассказать еще — поразвлечься они любят!
— Хватит, хватит! Вы, бедуины, такого понapacсказываете! Я вообще предпочитаю не попадаться ни к кому в плен. Не пора ли нам ехать? — спросил Джабир.
— Пожалуй. И неплохо бы этими историями немного постращать наших ракканцев, — сказал Дэйн.
— Страх действует лучше всяких стимуляторов.
— Все зависит от человека. Иногда, наоборот, от страха он не сможет и пальцем двинуть! — заметил Джабир.
— Майид, ты лучше знаешь наших ракканцев. Если это их подстегнет, расскажи им парочку своих историй, — предложил Дэйн.
Майид кивнул.
— Хотел бы я рассказать что-нибудь этакое нашим верблюдам, чтобы они бежали сломя голову на край света! Кстати, Дэйн, пришло время сделать еще кое-что.
— Что?
— Сбросить с верблюдов весь лишний багаж, чтоб облегчить ношу. Только не прямо здесь, не на голом месте, где каждый кустик виден за милю. Я знаю, где мы это спрячем!
Все забрались в седла, и Майид повел отряд к изрезанной глубокими трещинами каменистой части пустыни. Возле одной из трещин он остановился. Провал был около пяти футов в ширину, дно терялось в непроглядном мраке.
