Оккупационная ""мельница"" скрежетала, шипела и слегка погромыхивала.
На скрип дверей мать и сын повернули головы.
Мать - неторопливо, сын - порывисто. Мать смотрела на меня со спокойным любопытством, казалось, совсем не удивляясь, как будто узнавала в сумерках кого-то из соседей. Сын вытянул тонкую жилистую шею, хмуря сухонькое, с острыми чертами личико. Лишь теперь я понял, что ему не больше двадцати. Он был очень истощен и потому казался преждевременно состарившимся.
Левого глаза у него не было. На его месте темнела глубокая впадина, прикрытая синими, навеки сомкнутыми веками.
Правый, здоровый глаз казался округленным, как у птицы, и очень напряженным.
Они смотрели на меня, не торопясь задавать вопросы.
Вместе с ними смотрела на меня изо всех углов единственной полупустой горницы откровенная, ничем не прикрытая бедность. От этого больно сжалось сердце.
Прикрыв за собой дверь, я шагнул от порога и, прислонившись спиной к стене, стал между дверью и поставцом. Автомат поперек груди, рука, стиснувшая рукоятку пистолета, в кармане, гранаты в открытом подсумке на поясе.
Держа и обитателей комнаты и окна хаты под прицелом, приказал:
- Сидеть на месте. Не бойтесь. Молчите и слушайте внимательно. Я советский парашютист...
Парень еле заметно, но словно бы с привычной уже досадой пожал плечами. На темном, будто вырезанном из дуба, лице матери не дрогнула ни одна черточка.
- ...Я советский парашютист. Вчера ночью выбросился с самолета возле вашего села. Вы советские люди и должны мне помочь. Вы меня поняли?
Тонкая шея сына дернулась, а единственный глаз стал еще более напряженным.
- Я не понимаю, чего вы от нас хотите? - высоким, по-детски писклявым голосом, с досадой и раздражением сказал он. - Мы ничего не знаем, ничего не видели.
Оставьте нас в покое.
- Вы мне не верите?
- Мы ничего не знаем и знать не хотим, - уже со злостью бросил одноглазый. - Чего вы к нам пристали?
Уходите!
- Мне некуда идти. Я действительно советский парашютист, и вы обязаны мне помочь.
- Мы ничего не знаем и знать не хотим, - как-то глуповато тянул одноглазый.
- Чего вы к нам пристаете?
Полиция и жандармерия запретили нам впускать в хагу незнакомых людей и выходить на улицу от заката и дэ восхода солнца. Они, когда ворвутся, будут стрелять без предупреждения. Мы ничего плохого не делаем. Нас не за что стрелять. Мы ничего не слыхали, ничего не знаем и знать не хотим."
"Мать все еще молчала, спокойно, без особого любопытства, но внимательно рассматривала меня.
