Ковалевский сел в предложенное кресло и без длительного вступления выложил все, что произошло, одним махом. По мере его рассказа Владимир становился все более бледным и напряженным. Все его усилия забыть эту историю и эту семью пошли прахом. Он надеялся, что рана пусть не зажила, но зарубцевалась. Но нет! Боль, прежняя, сильная, пронзила его, когда он узнал о телеграмме!
– Позвольте мне стреляться вместо вас! – воскликнул он. – Ваши годы…
– Нет, Владимир! Нет! Надя умерла, а ваша жизнь еще впереди. Зачем ломать ее из-за подлеца.
А мне все равно! Прошу вас только в секунданты. А я заранее градоначальнику напишу, мы с ним давно знакомы. Так что на этот счет не беспокойтесь, неприятностей не будет, или обойдетесь пустяком, Роев широкими шагами ходил из угла в угол.
С каким же остервенением он разорвал бы ненавистного соблазнителя на куски!
– И еще просьба, – безжизненным голосом проговорил Ковалевский. – Если я не вернусь с дуэли, Наденьку забрать из чужой земли. Пусть покоится рядом со мной! Я фамилию доктора запомнил, он, верно, поможет вам отыскать могилу бедной девочки!
Владимир с ужасом посмотрел на Ковалевского.
– Я понимаю, что это хлопотное дело! Придется просить специального разрешения.
– Я обещаю вам! – печально, но твердо произнес Владимир, взяв ладони Ковалевского в свои руки.
Они обменялись рукопожатием и приступили к обсуждению деталей поединка. Доставление письма сопернику, пистолеты, переговоры с противной стороной – все это теперь были заботы секунданта.
Владимир Иванович отнесся к своей новой роли предельно скрупулезно, отчаянно страдая, что сам не может сойтись с соперником и погубителем бедной Нади. Но как хорош Ковалевский. Глаза его горели, ноздри трепетали, взгляд стал решительным, а движения резкими. Да, недаром в прошлом он слыл молодцом, храбрецом и красавцем! Возможная гибель от пули соперника не пугала его, он печалился только о своей ненаглядной Катерине Андреевне, которая останется на свете одна-одинешенька!
Домой Василий Никанорович вернулся уже далеко за полночь.
Он оставил Роева горевать о смерти Нади, а сам запретил себе убиваться о потере. Он не может дать слабину душе, воли слезам, пока этот негодяй ходит по земле!
Именно поэтому он решил ничего не говорить жене. Ковалевский представил ее крик, слезы, это будет невыносимо тяжело и может сломить его дух.
На его звонок вышла заспанная горничная, зевая во весь рот, приняла его пальто и шляпу.
