Когда, опираясь на одолженную у Эллы палку для скандинавской ходьбы, Казаринов ввалился в офис, народ счел за благо попрятаться по кабинетам. И неспроста, так как еще по дороге Влад позвонил Чижову и устроил ему выволочку за медлительность, потом досталось главному бухгалтеру за самоуправство. Тяжело припадая на больную ногу, он дотащился до собственного кабинета и там под причитания сестры обессилено рухнул в кресло.
– С агентом Каземирского договорились? – сразу рыкнул по внутренней связи Чижову. – Неси письмо, я проверю, а то опять напортачите, – велел он, морщась, а потом нашел две грубейших ошибки и заставил все переделать.
– Что с тобой? – пробормотала Милка, кружа рядом, словно чайка. – Где тебя ранили?
– Перестань маячить, ради бога, – скривился Влад. – И позвони своей матери. Я заеду за ней в двенадцать. Пусть будет готова. Навестим с ней нотариуса. У твоей сестры, оказывается, еще барахлишко водилось. И я хочу знать обо всем ее имуществе. Подробно и из первых уст.
– Ты как пьяный сегодня, – воззрилась на него Милка.
– Разве это не твои тоже: мама и сестра? Что ты несешь, Владик?
– После того, что они сделали со мной, только по формальному признаку, – отмахнулся он. – Сделай мне кофе, систер. И сразу позвони своей мамаше, чтобы она не прикинулась дохлой или не ушилась в салон красоты.
– А если мама откажется, ну не захочет к нотариусу ехать? – промямлила растерявшись Милка. – Договориться на другой день?
– Тогда штраф. В следующем месяце останется без содержания. Только пенсия.
Сразу спроси, устраивает ее? Если хочет независимости, я только за.
– Что с тобой происходит? – снова завела полюбившуюся шарманку сестра. – Ты же никогда таким не был.
– Я тебе сейчас все расскажу, – прорычал Казаринов, вставая, а когда Милка попыталась ему помочь дойти до дивана в комнате отдыха, отрезал. – Я сам!
Поморщившись, он уложил ноющую конечность на мягкое ложе и кивнул на кресло.
– Садись, милая.
Но от этого холодного тона и злых глаз Миле захотелось убежать. Из комнаты, из приемной, вообще из офиса.
Она никогда не видела брата таким отстраненным и яростным одновременно. Никогда не слышала, чтобы он выплевывал обычные слова, будто грязные ругательства."
"– Знаешь, – выдохнул он, морщась. Но не от боли в лодыжке. Ныла и щемила душа. – Я всегда считал, что мне повезло с семьей. С родителями, сестрами. Я обожал родительский дом и ту нашу теплую атмосферу, когда вы с мамой возились на кухне, накрывая на стол, а мы с отцом что-то мастерили.
