Береговая операция

Утром мама рискнула послать меня на базар, но я ничего не достала. Очень хочется кушать. Когда я проходила мимо столовой русских офицеров, поневоле остановилась. Оттуда вкусно пахло борщом. В это время из столовой вышел русский офицер. Я испугалась. А он рассмеялся и подозвал меня. Мы вошли в дом, он что-то сказал солдату в белом халате. Тот отрезал большую краюху хлеба и дал мне. Какой хороший человек!

Вечером у нас дома был праздник: вернулся отец.

15 апреля. Русский комендант вызвал к себе отца. Когда пришел солдат, отец испугался.

Но мама его успокоила. Вернувшись, отец сказал, что русские пригласили его на работу. Они велели ему открыть нашу «Асторию» и готовить завтраки для населения. Продуктами они помогут. Отец безумно рад.

21 апреля. Несколько дней ничего не записывала. Некогда было. Я помогала папе приводить в порядок «Асторию». Работали днем и ночью Наша соседка Фрида — она будет официанткой — даже не уходила спать. Но теперь все в порядке. В «Астории» уже сидят посетители и кушают суп.

Папа сказал, что завтра привезут пиво. Приходил русский комендант и похвалил папу.

23 апреля. Русские приближаются к Берлину. Как видно, не сегодня-завтра закончится война. Как было бы хорошо! Хотя бы убили этого Гитлера, чтобы все избавились от мук.

25 апреля. Папа поднялся наверх белый, как мел. Он сказал маме шепотом, но я все слышала, что сейчас в зал вошел русский лейтенант с солдатом. И этот лейтенант, как две капли воды, похож на того обер-лейтенанта Фоттхерта, который приходил к нам вместе с отцом Эльзы Гюнтер искать сапожника Бромберга.

Папа спустился вниз. А меня мама не пустила…».

На этом странички дневника обрывались. Любавин отложил листки в сторону и взял следующий документ — заявление Инги Шмигельс, адресованное на имя секретаря Грюнвальдского городского комитета Социалистической единой партии Германии товарища Гельмута Локка. Инга писала:"

"«Хотя мне и трудно сейчас восстановить в памяти события, происходившие почти одиннадцать лет назад и так печально закончившиеся для меня и для моей семьи, но все, что запомнила, я здесь излагаю.

Это было двадцать пятого апреля 1945 года, незадолго до «комендантского часа». Посетителей в баре «Астория» уже не было. Мой отец, встревоженный, поднялся наверх, и я слышала, как он рассказал маме, что в зал вошли русские военные, и он узнал в лейтенанте того немца-гестаповца обер-лейтенанта Фоттхерта, который устраивал у нас обыск, когда искали сапожника Бромберга. Папа спустился вниз.