— Каждый человек в этой жизни имеет право на ошибку. Я надеялся, что мои сыновья их не совершат. Но у тебя впереди долгая жизнь. Бадрид. На то, чтобы все осознать и все исправить. Мое слово такое. Аннулировать этот брак я не буду пытаться. Ребенка тоже признаю законным. На этом все.
— Ошибка, отец, решить, что власть и богатство самое главное в жизни, — Бадрид точно так же чуть склоняет голову. — Но в ней есть вещи намного дороже. Ты знаешь, что дорого. Знаешь цену всему. Но до сих пор не узнал, что есть на земле то, что бесценно.
Он увлекает меня дальше, к другим гостям.
— Бадрид, — шепчу, сжимая его руку. Тяну на себя.
— Это плохо. Он не смирился! Может, стоит попытаться поговорить с матерью? Как женщина женщину она может, меня поймет? Или хотя бы выслушает?
— Мари. У отца не бывает правильных решений, кроме тех, которые принимает он. Но то, что он пришел и все же признал наш брак законным. Ты даже не представляешь, как это для него много! Считай, что он переступил через себя и признал наш брак!
— Как ты в свое время?"
"Улыбаюсь, чувствуя, как отлегает от сердца.
В последнее время я стала забывать. Чего стоят для Багировых их принципы!
— Как я, — шепчет Бадрид, целуя мне руку.
— Может, сбежим отсюда?
Вкрадчиво шепчет на ухо голосом настоящего змея-искусителя.
— Торт нам привезут, а фейерверки будет видно даже и с другого конца света!
— Сбежим, — шепчу, выпуская из клетки голубей.
И знаю.
Там, на свободе, именно эти голуби обязательно соединяться и никогда не расстанутся
52 ЭПИЛОГ
* * *— Бадрид!
Она кричит, сжав мою руку так, как будто способна ее оторвать.
Блядь. Кричит!
А я ни хера. Ни хера не могу сделать!
Я поставил на уши всю клинику!
По десять раз пообещал расстрелять всех врачей, которые на деле ни хера не врачи, а самые настоящие коновалы.
И руки им оторвать. И яйца отрезать.
Но ни хрена не помогает.
Моя девочка все равно кричит от боли! А все, что они способны сделать, это советовать ей правильно дышать и тужиться!
Какой урод вообще продал им чертовы дипломы? За какие бабки они получили звания лучших врачей?
— Тебе не надо здесь быть… Ты не должен!
Шепчет, обмякая от очередной судороги боли.
— Тсссс… Тс, маленькая!
А внутри все проворачивается так, как будто там сто ножей орудует. Перемалывают все кишки в фарш!
Никогда. Никогда я, мать его, не чувствовал себя таким бессильным!
Моей женщине, моей маленькой, хрупкой девочке так больно, а единственное, на что я способен.
