За то, что посмели поднять глаза на прислужника хозяина, который наблюдает за их драками. Или не замолчали вовремя, опустив глаза, когда он прошел мимо.
Одному, я слышал, выкололи глаза только за то, что он посмел вскинуть их на Анию, дочь хозяина. А после выбросили в пустыню подыхать.
Псы. Просто псы, иначе и не скажешь!
Это кем надо быть, чтобы позволить надеть на себя ошейник и стегать плетьми? И вместо того, чтобы выдрать сердце голыми руками из Анхеля и его надсмотрщиков, ненавидеть тех, кто с ними вмете ползает в этом же дерьме! Ненавидеть и рвать на части в угоду хозяину! В обмен на то, что не изобьют, дадут напиться и пожрать!
А бои?
Почти каждый из них до последнего издыхания противника.
Насмерть.
За это победившему даже шалаву могут на ночь привести.
Я зверь? Я дьявол? Так про меня говорили.
Нет.
Это они. Эти существа в глазами, в которых кроме страха и ненависти ни хрена больше нет, давно перестали быть людьми! Даже крысами их не назовешь!
Падаль. Ничтожества. Меньше тех стервятников, что питаются вздувшимися на солнце трупами в пустыне.
Толпа. Стадо. Что угодно. Только не люди.
Все они такие. Стонут и терпят. Ненавидят, но только исподтишка. А сами глаза опускают и ссуться от страха сказать хоть слово хозяину. Рвут на части других, лишь бы ему угодить.
А что в том хозяине?
Метра два роста. Вонь изо рта из-за гнилых зубов. И такие же наверняка гнилые кости, если их попробовать на прочность. Даже хрустеть не станут, я уверен. Как куча дерьма просто осядут вязким пятном вниз.
— Это похвально, — подходит ко мне почти вплотную, жадно сверкая черными алчными глазенками.
— Хвали своих щенят, — усмехаюсь. Поднимая новое тяжелое бревно.
Больше особо тренироваться здесь не на чем. Но меня пока устраивает таскать необработанные толстые стволы высоких деревьев. Где они только их берут? Здесь я ничего. Кроме соседних домов, принадлежащих тому же Анхелю и песка пока не видел.
Я поднялся на следующий день.
Анхель уехал по делам своим каким-то.
Ания почти выла, цепляясь за мои бедра. Обхватывала и повисала, пытаясь вернуть обратно в постель. Слезами брызгала на мою кожу, рыдая и причитая, что не для того меня выхаживала, чтобы я себя угробил.
Но ни хрена.
Я должен встать и я встал. Отлеживаться самое поганое и последнее дело.
Сначала еле полз, но свежий воздух все же дал мне силы.
Как ветхий старик, еле перебирал ногами, обходя или скорее, проползая двор, придерживаясь за ограду.
