Берлинский синдром

— Она была хоть в чем-то похожа на меня?

Жаль, что она не может хотя бы раз поспать в одиночестве целую ночь, раскинувшись, как морская звезда, на всю кровать.

— Нет, — отвечает он. В его голосе звучит притворное удивление. — Она была совсем не похожа на тебя.

Она не верит его словам. Большинство женщин во многом примерно одинаковы.

— Я и понятия не имел, какая ты. Но теперь, когда ты здесь, не могу представить, что когда-то мы были не знакомы. Разве это не странно?"

"Она чувствует его жар. Он не смешивается с остальным воздухом.

Глазурь пота ложится между ее грудей и вокруг промежности. Она отдала бы все на свете, чтобы легкий ветерок разогнал это затишье и снова смешал его пульсирующий жар с окружающим воздухом. Она сдергивает с себя простыню, и на мгновение, когда пот испаряется, прохлада маняще касается ее тела. Он берет простыню и машет ею так, что она вздымается над их телами, как парашют.

— Слишком душно, чтобы уснуть. — Он отпускает простыню и на ощупь находит ее руку. — Идем.

В гостиной он включает свет, ставит пластинку Нины Симон[26]. Стоя у окна, она закуривает сигарету, затягивается и тушит ее. На телевизионную башню не влияет моросящий дождик, который пристает к городу. Клэр разочарована: она надеялась, что башня немного сникнет.

— Мы можем построить целый город, — кричит он с того места, где сидит на полу.

Книга по советской архитектуре раскрыта перед ним, и он выбивает одну из картонных заготовок с ее креплений на странице. Клэр опускается рядом с ним на корточки, и он целует ее в плечо.

Она наблюдает, как он рвет картон вдоль перфорации, стараясь сохранить все язычки. Он выбрал Дворец республики. Его форма проще простого, и уже через несколько минут дворец стоит на полу, как большая обувная коробка.

— Твоя очередь.

Она перелистывает страницы и выбирает страшный Народный дом в Бухаресте. Слишком большой для одной страницы, он нарисован на развороте: такой затмит все остальные здания. Она аккуратно сгибает картон вдоль линии и вставляет язычки в пазы.

— Им пришлось трижды перестраивать центральные лестницы, — рассказывает она Энди. — Память уносит ее к прыщавому гиду с кадыком, подпрыгивающим над красным галстуком из полиэстера. Тощими руками он указывает на сдвоенную лестницу, словно стюард показывает, где находятся выходы. — Очевидно, Чаушеску хотел идти по одной лестнице, в то время как его жена спускалась бы по лестнице напротив, и они все время смотрели бы друг другу в глаза.