Берлинский синдром

Она закрывает глаза — ей хочется спать.

Ей снится мама. Она приехала в Берлин, разыскивая ее. Стучит в дверь и извиняется. Окликает ее. Клэр открывает дверь, но им нечего сказать друг другу. Мать небрежно целует ее в щеку, спрашивает, нет ли у нее сумок или пальто. Они стоят в дверях, смотрят друг на друга и ждут. Свет в коридоре гаснет, и, когда Клэр выходит к ней на лестничную площадку, матери там нет. Она снова включает свет и оглядывает лестничную площадку. Перегибается через перила. Никого. Она возвращается в квартиру и закрывает за собой дверь.

Когда она просыпается, уже темно, а Энди еще нет дома. Она встает с кровати. Тихо идет в гостиную и достает из книги записку Ингрид. Ей хочется скрутить этот листок в папиросу, но она не позволит себе выкурить ее, пусть слова просто горят, уплывая к потолку. Они пропитали бы кончики ее пальцев, и когда Энди, морща от запаха нос, поцеловал бы их позже, ей не пришлось бы рассказывать ему о записке.

Когда поезд останавливается на его станции, он не встает.

Пассажиры выходят, двери с лязгом закрываются, и поезд идет дальше. Он еще глубже сползает на сиденье, и колени касаются пустой скамьи напротив. Сейчас он как никогда похож на отца. Того самого отца, который, вероятно, теперь дома, наливает кофе его матери и старается всячески угодить ей. Он представляет, как отец показывает ей квартиру, убирает книги с кресла или дивана, предлагая ей сесть. Интересно, покажет ей отец ту незанятую комнату? И попросит забрать коробки с ее вещами? Но он знает, что не попросит. Вместо этого отец покажет ей коробки и, воспрянув духом, захочет вместе с ней покопаться в воспоминаниях. А мать, стоя на пороге — возможно, она даже не войдет в ту комнату, — не почувствует ничего, кроме сожаления. Не потому, что ушла, а потому, что вернулась.

Поезд останавливается на следующей станции, а Энди продолжает сидеть. Он рано ушел с работы. Ученики на каникулах, оценки за экзамены выставлены. И все же он не хочет возвращаться домой, там для него ничего нет.

Поезд идет дальше. И дело не в Клэр, а в нем самом. Он замечает, что при виде ее у него вспыхивает гнев. Она цепляется за каждую мысль и вырывает ее у него из рук. Он не имеет ни малейшего представления о том, что делает; каждый день так похож на предыдущий, что он запутался. Хочется схватить ее, оттолкнуть в сторону, прижать к стене и заставить исчезнуть. Без нее ему нет смысла существовать; каждый изгиб его сознания жаждет ее.