Берлинский транзит

 — Пусть он скажет, где бумаги?

— В полиции, — ответил Дронго, — можете забрать их у комиссара Реннера.

— Я так и думал. Старый мерзавец нас всех обманул, — завыл от возмущения Айваз.

— Не ори, — огрызнулась его партнерша. Было заметно, как она нервничает. — Ладно, теперь мы уже ничего не сможем сделать. А может, он и врет… Нарочно придумал эту глупую историю. Ему нужен предатель, поэтому он решил придумать сказку про деньги Георгия. Не было у него никаких особых счетов. Я это точно знаю. Все деньги он вкладывал в недвижимость.

В Италии, в Москве, в Америке. Все он врет — ничего уже сделать не может, поэтому и врет.

— А где бумаги на недвижимость? — с ненавистью спросил Айваз. — Напрасно я с тобой связался. Тебе поверил.

Она сжала зубы и ничего не ответила.

— Хорошо, что с одним предателем мы все-таки разобрались, — сообщил Дронго.

— О ком ты говоришь? — насторожился Айваз.

— Хромой Джансунг. Я позвонил «судье» и рассказал ему о действиях Джансунга. Приговор Георгию Цвераве был вынесен тремя авторитетными «ворами в законе», и Морис Тугушев только исполнял их решение.

Пусть даже и своими особыми методами и подходами. За это его никто не накажет, как и вас. Я имею в виду ваших коллег. А вот с Джансунгом будут разбираться. Ведь он не имел права сдавать вам Захара Чечулина. Он нарушил воровской закон чести и будет за это отвечать.

— Нас это не касается, — ухмыльнулся Айваз.

— Жвачку можно достать? — попросил Дронго. — В горле пересохло.

— Последнее желание, — усмехнулся Айваз, — доставай.

Все равно оружия у тебя нет, мы это тоже знаем.

Дронго засунул левую руку в карман, достал пачку жвачки. Положил три пластины под язык.

— Нервничает, — улыбнулся Айваз, — хочет успокоиться.

— Не нужно нервничать, — хмыкнула Альбина. — Он ведь у нас неплохо пожил. Все удовольствия получил, напоследок даже переспал с этой коровой из психиатрической больницы.

— Не нужно оскорблять женщину, — попросил Дронго, — она хотя бы спала по собственному желанию, а не как вы, по принуждению.

Альбина стиснула зубы, но ничего не ответила.

— Ты умрешь, — сказала она через несколько секунд, — и тебя уже никто не спасет. Ни воровская честь, ни немецкая полиция, ни твои друзья из Москвы. Мы сейчас отвезем тебя в парк и там пристрелим. Даже твоей могилы никто не найдет.

Он никогда не позволял себе жевать жвачку при людях, считая это неприличным. Но сейчас он радостно жевал, глядя ей в глаза. У нее были такие красивые зеленые глаза.