Никто не мог сравниться с её грацией. Я как завороженный часами мог смотреть, как она танцует. Её гибкий и стройный стан, плавность движений и красота околдовывали. Она была создана, чтобы мерцать на сцене, как главное украшение, как бриллиант, но вместо этого волочила свои безрадостные дни в одном из борделей большого города, ублажая толстых, потных господ, которые напившись до беспамятства шли исполнять свои извращённые сексуальные желания ни домой к жёнам, а к молоденьким девицам согласным на всё за стопку помятых банкнот.
Образ этой женщины, как и её смерть врезались в мою память навсегда. То как она научила меня танцевать танго, то как смеялась с моих наивных признаний в вечной любви и заверениях, что как только я самостоятельно встану на ноги и начну зарабатывать сразу же выкуплю её из борделя и женюсь на ней. Даже на смертном одре, умирая от сифилиса я видел перед глазами не лицо священника, исповедующего меня и слышал не его голос, я видел её, слышал её смех и стоны удовольствия, которыми она щедро поощряла меня во время наших свиданий.
Став в пару с воображаемым партнёром, она снова танцевала для меня, но в этот раз я точно знал, что этот её танец особенный от того, что для меня он последний. Это был уже не просто танец страсти, это был танец смерти. Моей смерти."
"Глубокий вдох и рванный выдох вырвался из моей груди, а с губ против моей воли, как молитва сорвалось её имя, Мерит…
После её смерти у меня было много женщин, слишком много. Я знал всех публичных девушек своего города и с десяток дам из высшего общества, причём не только вдов, но и замужних дам и девиц на выданье.
Все они были утончённые, хорошо воспитанные и нарядно одетые, но не одна из них не смогла коснулась моего сердца, как это удалось обычной девке с дешёвого борделя. В отличие от всех эти благородных дам её любовь была доступной, но в то же время она была чистой и бескорыстной, в ней не было ни капли лжи. Она получала за неё деньги, но несмотря на это отдавала намного больше, она отдавала свою молодость, нежность, страсть, свою жизнь в конце концов.
Прошло столько лет, а воспоминания о ней всё ещё гнилой раной кровоточили в моей груди.
Скрип открывающейся двери выдернул меня из болезненных воспоминаний, сделав ещё один глоток я продолжил не подвижно стоять спиной к своему посетителю. Мне хотелось скрыть печать воспоминаний, что я знал сейчас тенью боли и потерь отпечаталась на моём лице. Хороший хозяин не должен показывать слугам свою слабость и уязвимость.
