Евгений закончил переговоры с мэром, в сердцах хлопнул ладонью по столу:
— Не уговорил!
Он имел в виду свою давнюю задумку перенести соревнования по боевым искусствам на центральный стадион города, но мэра эта идея почему-то не заинтересовала.
— А чего ты хотел? — пожал плечами Саблин. — Мы живём в мире первого отрицания Единого. На любое доброе деяние находится деяние противоположное, отрицающее добро.
Евгений с сомнением посмотрел на компаньона.
— При чём тут отрицание какого-то единого? При чём тут он? И кто он? Ты имеешь в виду президента?
— Это эзотерическая математика.
Я тебе уже рассказывал, мой друг занимается нумерологией и числонавтикой, дал как-то почитать трактат о числах. Оказалось — прелюбопытнейшая вещь! Цифрам приписываются такие экзотические свойства, что дух захватывает. С отрицанием Единого мне тоже не всё понятно, однако смысл такой: мы живём в мире, законы которого диктует цифра 2, а она как раз и отрицает.
— Кого?
— Не кого, а что. Во-первых — цифру 1, которая порождает мир Первопричины.
Во-вторых, двойка отрицает целостность и единство, волю к проявлению. Поэтому наша числореальность так двойственна и противоречива.
— Звучит-то как интригующе — числореальность, — фыркнул Евгений. — Напридумают же! Почему ты считаешь, что мы живём именно в этой… гм, гм, реальности, под двойкой? А не, скажем, под тройкой или десяткой?
— Долго объяснять.
— Попытайся.
— Так сложилось, — привёл философский аргумент Саблин, недовольный тем, что затеял разговор на эту скользкую тему.
Числонавтикой всерьёз занимался Прохор, сам же он лишь повторял его слова, не придавая им особого значения. К тому же ситуация в этой чисто научной области знания вдруг стала изменяться в сторону криминальных последствий. И если Прохор не сочинял, а он не из тех, кто ради красного словца готов наговорить с три короба небылиц, то его контакты с Прохором из одиннадцатого числомира (Ф-превалитета, как он выразился) действительно несут непрогнозируемую угрозу.
— Что-то ты темнишь, — заметил его колебания Евгений.
Он был человеком хватким, практичным, сметливым, но к наукам вообще и к математике в частности относился как к неизбежному злу и старался с представителями этой дисциплины дружить в отдалённом доступе.
— Ничего я не темню, просто кое-что знаю, хотя заниматься этим надо серьёзно и долго.
— Не понимаю, что интересного в математике. Ну, цифры там, числа, фигуры разные, что ещё?
— Никто тебя не заставляет любить математику.
