Сначала я решил, что мне чудится. Но потом один из них прокричал, чтобы я хватался за его руку, пока двое других приподняли часть конструкции, что не мне давала возможности выбраться. Эта же рука, что проверяла слабеющий пульс отца и после отмечала, как падает температура его тела…отчаянной хваткой вцепилась в шанс выжить, — пальцы мужчины сжимаю мою влажную от пота ладошку крепче.
Я позволяю ему это. Я готова позволить ему что угодно. Совершенно не имею никакого иммунитета перед мужем. Потому что…его благополучие для меня оказывается важнее чем мое собственное.
Глен продолжает:
— Я едва стоял на ногах, а сил бороться за свою жизнь не было во мне вовсе. Имею эти люди плохие намерения, сил противостоять им у меня не было совершенно. Они быстро прознали, кто я такой. И…они привели меня в чувство, напоили и отвезли домой…Уж лучше бы эти молодые совсем еще парни меня тогда прикончили!
— В смерти отца мать винила меня. Наверное, за годы жизни вместе она все же смогла его полюбить. И вдвойне жаль, что осознала она только его потеряв.
Ей было тяжело перенести его кончину. Почему выжил я, а не он — вот что она часто у меня спрашивала. Для нее я был виновен в том, что остался жив, в том, что маленький Генри остался без отца, а она без мужа. Каждый раз, когда она меня видела, она кричала, что это моя вина. А когда кто-то долго тебе говорит одно и то же, ты начинаешь верить, что так и есть на самом деле. Я действительно верил. Долго верил, что мои руки…что все случилось из-за меня, из-за того, что отец так хотел вернуться домой в тот же день, не желая оставаться на ночевку, чтобы утром мы, семьей, в мой день рождения, могли поесть вместе…"
"Переняв титул герцога, я стал искать настоящих виновников трагедии.
Я отчаянно желал доказать матери, что это не моя вина. Первыми подозреваемыми стали жители той деревушки. Не помню, как смог добраться туда сам, но они знали, что я приду. Несколько мужчин из тех, что были жалобщиками, окружили меня прямо на единственной улице поселка.
Все был словно во сне, как будто пелена из гнева и ярости закрывала мне глаза…В себя привел меня плачь ребенка, на глазах которого я этими руками едва не лишил его отца жизни…
У меня сводит желудок. Но я не отнимаю руки и не издаю ни звука. Все это время Глен не поднимает головы, не ищет моего взгляда. Может, он страшится увидеть в моих глазах осуждение? Но кто я такая чтобы судить, даже представить не могу, каково было пережить такое.
