Бесспорное правосудие

Хьюберт тонким детским голоском повторял их имена, радуя деда хорошей памятью, и, отважившись, клал ручонки на холодный камень, как будто эти плоские, бесстрастные лица хранили некую тайну, которую ему предстояло унаследовать. Храм пережил этих доблестных рыцарей, как переживет и его самого. Его стены выдержат приход очередного тысячелетия, как выдержали ночь 10 мая 1941 года, когда бушевали языки пламени и ревела подходящая армия, часовня тогда пылала, как печь, мраморные колонны дали трещины, а крышу разорвала бомба, и ее раскаленные обломки попадали на статуи.

Тогда казалось, что в пламени гибнут семь веков истории. Но колонны восстановили, статуи реставрировали, вместо деревянных викторианских поставили новые сиденья, как в коллегиальной церкви, а лорд Глентанар пожертвовал церкви свой замечательный орган работы Харрисона, установленный на месте разрушенного.

Теперь, находясь в преклонном возрасте, Хьюберт догадывался, что дед пытался как бы усмирить пылкую гордость от сознания достигнутой карьеры и от членства в старом братстве, и только с ребенком он мог свободно выражать свои чувства, силы которых стыдился.

Дед рассказывал свои истории без особого приукрашивания, но бурное воображение подростка, пришедшее на смену простому детскому восприятию, раскрашивало их яркими красками. Хьюберту казалось, что его куртки касаются роскошные одежды Генриха III и его придворных, направляющихся в Круглую церковь в день Вознесения в 1240 году на освящение великолепного нового клироса. И он почти слышал слабые стоны приговоренного к голодной смерти рыцаря в крошечной Покаянной келье. Восьмилетнему подростку этот рассказ казался не столько ужасным, сколько захватывающим воображение.

– А что он сделал, дедушка?

– Нарушил правила Ордена. Не подчинился Ма-гистру.

– А в наши дни людей сажают туда?

– Теперь – нет. Орден тамплиеров прекратил существование в 1312 году.

– А как же юристы?

– Мне приятно тебе сообщить, что лорд-канцлер применяет не столь драконовские методы."

"Хьюберт улыбнулся воспоминанию, продолжая сидеть молча и неподвижно, словно каменное изваяние.

Он не помнил, когда органист прекратил играть, как не помнил, сколько времени он здесь сидит. Куда канули все эти годы? Где эти десятилетия, прошедшие с того времени, когда он маленьким мальчиком ходил с дедом меж каменных рыцарей и сидел на утренних субботних и воскресных молениях? Простота и соразмерная красота этих служб, величие музыки ассоциировались у него с профессией, для которой он был рожден.