Кемь действительно была последней сушей. Дальше нас вез корабль “Михаил Лермонтов”, набитый такими же “дикарями”, к тому же – зайцами. Билетов никто и не спрашивал, и, не боясь контролеров, мы расположились на палубе, чтобы не упустить островов, на которые мы так долго добирались."
"Соловки для нас были Ultima Thule, конец света, где могло быть что угодно: лабиринт, монастырь, концлагерь, заполярная черника. Располагаясь все еще в СССР, этот фантастический архипелаг сдвинулся на самый край карты, и мы чувствовали магическое, как на Земле Санникова, притяжение экзотики.
Первым встретившим нас чудом был закат: его не было. Съежившееся к вечеру солнце отправилось обратно, легко оттолкнувшись от моря. Оно, кстати, было действительно белым от расплывшегося по воде полупрозрачного, как пеньюар, тумана. Так мы оказались в диковинном царстве отмененного времени. Часы уже ничего не означали, и с ними перестали считаться. В три часа так называемой ночи дети играли на улице, девочки – в классики, мальчики – в чику.
Их никто не звал домой, как будто они стали маленькими взрослыми и жили сами по себе, когда и как хотели.
Больше всего меня потряс пункт приема стеклотары. Во-первых, тем, что он был и здесь, во-вторых, потому, что он работал круглосуточно.
– Лето, – объяснили мне, – праздник, когда все можно, но только по-быстрому, пока не кончится навигация.
3Слипшиеся дни и ночи на Соловках стали волшебным опытом, который подсказал способ сосуществования с советской властью: у нее всегда была изнанка.
Лицевую поверхность она разглаживала державным утюгом, делая все глупым и одинаковым. Но изнутри открывалась другая картина. Похожая на обратную сторону вышивки, она служила мне контурной картой, на которую я наносил все, что встречал в каждом путешествии, куда бы оно ни вело. На Карпаты, где все знали по четыре языка. На Кавказ, где меня научили пить чачу и стрелять в цель с похмелья. К церкви Покрова на Нерли, где я сторожил игру первых лучей на белом камне.
Автостоп был чудотворной замочной скважиной, через которую я подглядывал за настоящим миром, категорически отличавшимся от придуманного газетами, в которых врал даже прогноз погоды. Мой мир был лучше и шире, хотя населяли его исключительно шоферы – самосвалов и фур, грузовиков и газиков. Все они походили на шукшинских чудиков и составляли ту интернациональную версию народа, с которой было легко ужиться.
