(без) Право на ошибку

Он заслуживал такой же честности, искренности, уверенности, а не мямли, которая боится больше, чем любит.

Страдает больше, чем делится теплом.

Жалит больше, чем того заслуживают люди.

И прячется в свой домик чаще, чем готов разрешить этот мир."

"«Прости» — шептала я, зная что буду наказана. Болью, бессонницей, выворачивающими душу призраками прошлого и будущего.

«Прощай» говорила почти безмолвно.

Он не удерживал тогда. Больше — нет. Сам понимал, что и так привязал меня цепями настолько прочными, что ими оплетут мой гроб.

Но достаточно длинными, чтобы я могла выбирать.

Только сказал на прощание

«Ты знаешь мой номер. И имей в виду… Если когда-нибудь напишешь или позвонишь мне, это будет значить только одно».

Я кивнула.

Уверенно вышла.

И только тогда позволила себе сдавленный всхлип.

Уходя — уходи.

А то, что при этом сердце сковывается льдом, а в желудке укладываются тяжеленные камни — так это мой выбор.

Почему?

— Потому что ты — дура, — Дима смотрит на меня сочувственно и, в то же время, зло.

Переживает А я раздражаюсь даже на эту малость — не удивительно, нервы последнее время ни к черту. — Ты любишь его, он любит тебя, хочет быть с тобой — а ты берешь и уходишь. И сидишь тут, слезы льешь теперь.

— Я не лью слезы, — смотрю на него удивленно. Я и правда ничего не лью. Никому ничего не показываю. Я знаю, что выгляжу даже лучше, чем раньше. Ухаживаю за собой еще тщательней. И даже похудела немного, что для меня всегда была сложно, правда, больше за счет потери аппетита, нежели силы воли.

Пусть и похожа на сломанный калейдоскоп — идеально ровный снаружи, но внутри перегородки проломились и еще недавно прекрасные стеклышки смешались в непривлекательную кучу. Пусть моя душа разрывается на части. Но я не хочу, чтобы кто-то знал, что мое сердце изнурено. Я отказываюсь это показывать, и отказываюсь смиряться с этим.

Вот только Серенин знает меня слишком хорошо.

И вместо того чтобы дать насладиться вкусным ужином и легким разговором ругается и чихвостит меня.

— Я не думал, что когда-нибудь скажу это… — вздыхает и сжимает руками нож и вилку так, как будто хочет не отрезать кусочек от несчастного стейка, а распылить его на микроны, — Но, Веринский именно тот, с кем тебе стоит быть.

Ему и правда сложно было это сказать. Сложнее, чем кому-либо. Это он обвинял Мишу во всех грехах — и в том, что он сам был несчастен, потому что я не могла быть с ним счастливой. Это он держал меня за руку, когда я умирала в прямом и переносном смысле.