(без) Право на ошибку

Я даже знаю когда это произошло — когда Дима наорал на меня, в первый и последний раз в жизни, наорал за то, что я делаю с собой. Что делаю то, чего от меня и добивались — убиваю себя. Просто растворяюсь в этом долбанном пространстве, превращаясь в ничто.

Он тогда больно хлестал словами, так больно, что впервые пробился через толстенные стенки, которые служили мне защитой, как мне казалось.

А были на самом деле тюрьмой.

Он потом извинялся за свои слова, но какие извинения, если именно после этого я решила, что хрен вам, а не мое неотвратимое угасание?

Я буду жить, я буду не просто жить — я буду очень хорошо жить.

И вот тогда я первый раз, помнится, поела. Какой-то омлет с черным хлебом — все, что муж смог приготовить на скорую руку, но это был лучший омлет в моей жизни.

А сейчас был просто классный стейк. И я съем его весь, до последнего кусочка, и выпью вино, и жизнь наладится.

И будто в ответ на мои мысли сука-судьба злобно захохотала в ответ.

Потому что вместе с последним глотком на язык пришла горечь.

Вместе с сочным кусочком хлеба, который я просто впечатала в соус и засунула в рот, и разве что пальцы не облизала, пришло понимание, что кто-то на это смотрит

Не просто кто-то, а кто-то очень знакомый.

Я медленно подняла голову и провалилась в бездну.

Ту самую, в которой ангелы превращаются в грязных демониц и раздирают на себе остатки тряпок вместе с плотью.

Веринский сидел почти напротив. Когда он успел попасть сюда я не знала — да и не имело это значения. Сидел, даже не пытаясь смотреть в меню. Ему не были интересны блюда от шеф-повара о которых сейчас распинался стоящий рядом официант — я знала, что распинался, они всегда так делают.

Сидел и смотрел на меня так, как будто хотел сожрать вместе с мясом — или вместо него. Сожрать или сжечь — как и раньше.

Как в тот самый первый раз, когда он посмотрел так на меня.

Как в тот день, когда моя жизнь прошла очередную точку невозврата.

Точку, устланную белым ковром.