Безбашенный

Тогда был восторг и нежность, но, блядь, сейчас… Сейчас я как голодная псина, которую спустили с поводка, — настолько изголодавшаяся по Мире, что даже боюсь, как бы не повредить ей что-нибудь внутри!

Глава 39

Хочу ее — до одури, безумно, бешено, снова — но вместо того, чтобы ворваться в подрагивающее тело, просто наклоняюсь над ее полураскрытыми губами.

Трусь о них своими, осторожно раздвигая ее нежные складочки, ловя новый приглушенный стон.

— Люблю тебя, люблю, — шепчет она, мечась головой по подушке, и меня накрывает волной, по всему телу, по легким, выжигая в них остатки кислорода счастьем.

Опускаю вторую руку, надавливая на соски, разминая их, поглаживая, — блядь, эти чувства настолько запредельны, что хочется прикрыть глаза, как от яркого, ослепительного света, — только все это внутри, так сладко, так блаженно, что даже режет! Нужно было расстаться, чтобы понять, что такое истинное счастье! Тогда я и близко этого не знал…

Жадными поцелуями спускаюсь вниз — по животу, еще ниже, до самого сокровенного, чуть прикусываю твердую набухшую горошинку клитора и зализываю, придавливаю языком, с ума сходя от того, как она уже начинает содрогаться, как перемешиваются ее всхлипы с рваными хрипами и стонами…

Ведет от ее вкуса, — такого терпкого, такого охренительного.

— Войди в меня, Антон, — в ее голосе уже мольба и меня чуть ли всего трясти не начинает. — Хочу тебя… В себе… Так хочу…

Блядь, — ну как мне тут сдержаться?

Даже стону вголос, когда упираюсь в ее тугую плоть — там так влажно и так узко, что, кажется, я кончу сейчас от первого же толчка. Врываюсь до упора, — и на этот раз замираю, давая Мире привыкнуть к себе внутри, сам смакуя каждым миллиметром члена ее туго обхватившую плоть, ее пульсацию вокруг него.

Приподымаю ее ноги, забрасывая себе на плечи, целуя и прикусывая каждый маленький пальчик, осторожно, но глубоко толкаясь, — так глубоко, что у самого искры из глаз.

Мира обхватывает мою шею ногами, и я опускаюсь вниз, подхватываю ее под ягодицы, врываясь так глубоко, что, кажется, — весь в ней.

Я так и хочу, — заполонить ее, заполнить собой, нами, — насквозь. Чтоб ничего другого внутри нее и не осталось.