В стороне, прямо по бурелому, поскрипывая, прошел огромный, как ствол дерева, позеленевший лешак.
– Это мы на всякий случай. Они не опасны, разве под горячую руку попадешься. Водяных только не любят, – пояснила Улита, покидая убежище.
– Разве среди нас есть водяные? – удивилась Ната.
Улита с озорным видом царапнула длинным ногтем нос замешкавшегося Мошкина.
– Пык! Магия воды! Лешак ее сразу просечет! С полтычка! – заявила она.
– Но я же не похож на водяного? – как всегда с возможностью уступки, засомневался Евгеша.
Ведьма хихикнула.
– А у нас, родной, на Лысой Горе, лешаки долго не разбираются! Магия воды у тебя есть? Есть. Он ее чует? Чует. Корнем по голове – и все дела! А там, может, ты водяной-оборотень? – сказала Улита и пошла по тропе.
Мефодий заметил, что на Лысой Горе молодая ведьма внезапно пришла в приподнятое и радостное настроение. Ее полные щеки утратили меловую бледность и налились яблочным румянцем. Глаза блестели. Грудь жадно и нетерпеливо зачерпывала воздух.
Здесь, в муравейнике разнородной магии, где мрак причудливо переплетался со светом и не было одного лишь – серости, она ощущала себя в родной стихии.
Ах, Гора ты моя горушка,Гора Лысая, царство ведьмино,Гора Лысая, земля мертвая!Ты возьми, Гора, грусть печальную,Ты мне дай, Гора, свежей кровушки, —напевала она старую, с явными вампирскими корнями песенку.
Закончив песню, она остановилась и, сделав руками широкое зачерпывающее движение, сказала громко и удивленно:
– Вы никогда не замечали, что если приезжаешь в другой город, то время за тобой не успевает? Оно еще не знает, где ты, и первые день или два тянутся бесконечно.
Затем время разнюхивает, что тебя потеряло, находит, набрасывается и начинает: раз-раз! – стучать минутами по кумполу. Дни сыплются, как сухой горох.
– А выход есть? – спросила Даф.
Улита кивнула.
– Есть. Но довольно однообразный. Бежать в другой город.
Лес понемногу редел. Ели сменились осинами, а затем и соснами.
Почва стала песчаной. За деревьями угадывался крутой склон. Еще несколько минут – и они вышли к каменной стене, дыры в которой были забиты деревянными щитами. Ворота никто не охранял. Прямо к стенам лепились дома. Старые крепостные башни тоже были населены. Из бойниц ближайшей, давно превращенных в окна, доносилось бренчание гитары. В другой бойнице кто-то вывесил сушиться кожаный фартук, прикрепленный к древку копья.
