Алиса тянет его за руку, рассказывает что-то про самолет, показывает на свой локомотив, и он кивает, улыбается, обнимает ее.
Сердце каждый раз щемит, когда их вижу вместе.
– Влад, – шепчу, когда отходим в сторону. – Если тебе плохо или есть предпосылки к тому, чтобы не лететь… Я не настаиваю.
– И ты упустишь этот шанс? Нет. Выжмем еще хоть один, – говорит серьезно, но глаза улыбаются.
Не знаю, как у него это выходит. Мне больно. Безумно больно от безнадежности, которая, как дряхлые старушечьи руки, тянутся ко мне и обнимают, сжимая все крепче.
И в то же время поведение Влада, его абсолютное принятие неизбежного и легкость в каждом дне, в общении, в отстраненности – во всем – снимает градус напряжения.
– Мы полетим, Тань. Не хочу, чтобы ты всю жизнь думала, что могла спасти меня, но побоялась. Приступ в любом месте накрыть может. Ты просто не думай об этом. Живи и наслаждайся происходящим. Первый раз ведь так далеко летишь.
* * *Вылет проходит гладко, но когда самолет наклоняется на заход и в иллюминаторе вспыхивают оранжево-розовые крыши, у меня внутри все будто проваливается.
Я приземляюсь в Лиссабон с грузом, который не уместится ни в один чемодан.
Город встречает яркими красками. Воздух пахнет солью, цветами, солнцем, которого слишком много после московской пасмурности. Мы едем по холмам, и даже Алиса затихает, разглядывая за окном переулки и узкие балконы с развешанным бельем. Особая атмосфера. И чувство уюта – будто была уже в этих местах.
Пока летели, Алиса раз пять спросила, точно ли мы не упадем.
А Влад ее заверял, что нет, и отвлекал.
Еще перед дорогой мы договорились сразу ехать в клинику. Прямо на следующий день. План после тоже обговорили.
Разложив вещи, погуляв у океана, я иду уложить Алису. Она долго не может заснуть, и я прекрасно ее понимаю. Потому что перед поездкой в клинику я сама вся на нервах. А Таранову хоть бы что. Он читает свои бумажки, работает в ноутбуке – и то ли делает вид, что ему все равно, то ли действительно так и есть.
В итоге я засыпаю, когда он, отложив все свои дела, обнимает меня и дарит ощущение покоя.
Его теплые руки, горячее тело и дыхание на моей шее – уникальное и чудодейственное снадобье. На секунду позволяю грустной и печальной мысли просочиться: что будет, если однажды это все исчезнет, а останется только воспоминание. Болезненный укол прямо в сердце пронзает и заставляет слезы выступить на глазах. У меня нет ответа на этот вопрос, но, вероятно, смысл в том, что сейчас у меня это все есть.
