Бирюк

— За что ты так со мной, пап? — спросила тихо, позволяя ему прижать меня к себе, но не в силах еще обнять в ответ. Потому что хотелось совсем другого. Ужасного. Неправильного. Ударить. Сделать больно. Нельзя такого хотеть. Не для единственного родного человека.

— Да нормально же все, дочь, — повторил он, похлопывая по спине. — И надо так было. И предателей поймать, и защитника твоего посмотреть в деле. Так, сейчас разрулим тут все и домой поедем, там все и обсудим.

Господи, он не понимал. Действительно не понимал? Всегда таким был.

Абсолютно лишенным эмпатии. Способности хоть немного сопереживать, отдавать себе отчет, через что проводит других. Не понимал или никогда и не хотел этого? Какая уже разница.

Так надо было.

Принимай все как есть.

Все же нормально в итоге.

Это доконало маму?

Раздался звук милицейской сирены, замелькали проблесковые маячки. Кто-то приказал опустить оружие. Чоповцы отступили, выполняя приказ, и только теперь я смогла увидеть неподвижно лежащее на асфальте возле врезавшейся в столб легковушки тело.

Максим Дежнев, уже несколько лет начальник отцовской личной охраны. И вокруг его головы расползалось по снегу кровавое пятно.

ГЛАВА 20

У меня внутри все прямо клокотало. Только отчетливое понимание, что в нынешнем состоянии Сашки мой взрыв ее совсем доконает, остановило от того, чтобы не проорать Ольшанскому в лицо все, что я думаю о том цирке, который он устроил. Где-то в самом уголке сознания грызло, что да, на какую-то долю процента он, может, и прав был, «умерев» для всех.

Но, блядь, для всех — это же не для родной дочери. Не для меня, выстраивающего план по ее охране и вычислению крыс в его окружении. Что самое в этом противное? Не будь для меня так важна моя девочка-солнце, не отзовись ее боль так остро во мне, то тот самый процент оправдания поведению Ольшанского был бы для меня гораздо выше. Потому что Сашка права: похож я в чем-то на него. Похож больше, чем сейчас уже казалось приемлемым. Это внезапно стало ощущаться проблемой. Охренительно важной. От того, что видел совершенно отчетливо, каково моей женщине. Что она и обнять отца, вдруг вернувшегося с того света, не смогла. Руки тонкие повисли вдоль тела бессильно, пока этот… да дурень старый, прости господи, по-другому и не назовешь, тискал ее и хлопал по спине. Что взгляд ее опять потух, стал еще безжизненней, чем раньше. Будто полыхнуло все, да и выгорело разом. Что же натворил ты, Ольшанский? Дочь ведь она твоя.