Но этот не похож на них. Он не сдался, а был захвачен при приземлении, к тому же сломал ногу. Будет тянуть, пока нога не заживет.
— Чем же вам не угодила Советская власть, Селин?
— Всем не угодила, всем!
— С кем же вы там были, за границей и за фронтом?
— Нас там много было, не я один.
— И вы их можете по фамилиям назвать?
— Они, фамилии ихние, вам ничего не дадут. Там никто под своей действительной фамилией не писался.
— И вы тоже? Значит вы не Селин?
— Нет, я Селин, и писался там, как есть — Селин,— поспешил ответить Игнат и мысленно выругал себя: вот ведь, неудачно сболтнул.
— Какое же задание немецкой разведки вы получили? От кого конкретно?
— Я уже говорил, что я и мой напарник получили задание: после приземления выйти к железной дороге и обосноваться там. А с началом наступления немецкой армии наводить ее самолеты на ваши военные объекты. Вот и все задание, которое нам дал немецкий офицер.
— Его фамилия, кто он?
— Кто он, не знаю. Фамилия его Остер.
— А зачем вас снабдили радиостанцией, шифрами? Так, на всякий случай?
— Связь нам была дана, чтобы докладывать исполнение задания и получать дальнейшие указания.
— Может быть, яснее скажете о задании?
— Ничего другого добавить не могу.
— А кто ваш напарник? Рыбак — это его кличка или фамилия?
— Спросите у него сами. Я его, молокососа, плохо знаю. Познакомились только за несколько дней перед отправкой сюда. Он, подлец, должен был уничтожить меня и рацию при угрозе захвата, да не сделал этого...
— Почему? Не успел?
— Не знаю, сами его спросите.
Не очень верил я ему там, да и сейчас не верю. Он, видимо, больше вам служит, чем делу, которому присягнул.
— Скажите, Селин, откровенно, кто вы? Мы ведь все равно проверим — Селин вы или кто другой? В вашем положении остается один выход — чистосердечное признание. Другого выхода у вас нет. А как с вами в дальнейшем поступить — суд решит.
— Это старо, гражданин следователь, давняя песня, я ее много раз слышал.
— Вот как? А где же, если не секрет?
Селин не ответил.
Затем с гримасой на лице, то ли от боли в ноге, то ли из-за безвыходного положения, попросил:
— Отведите меня обратно в камеру, очень болит нога, больше отвечать не могу.
Конвоир подал арестованному костыли.
В камере Игнат снова лихорадочно думал. Мысли метались, путались, от них даже ломило голову: «Отдать им Посла? А может быть, ограничиться одним Витвицким?
А вдруг скоро здесь будут немцы? Вильке с меня шкуру снимет. Если, конечно, дотянется до моей шкуры.
