— Никогда я дурочкой не была, и сейчас меня за нее держать не надо. Про Валеру твоего я и думать не думаю. Никогда я этот твой роман не одобряла, но смотрела сквозь пальцы, потому что знала, что сердца твоего он не задевает. Дмитрий этот вообще непонятный. Выскочил как черт из табакерки. На ночевку пригласил, а теперь уж несколько дней и носу не кажет. Странные все-таки нынче нравы.
Молчание Крылова, признаться, Вере тоже казалось странным. Конечно, ни капельки он был ей не нужен, но уехать в командировку после пусть и неудачного, но свидания, и пропасть на три дня — это было уже чересчур.
Хотя чего удивляться, может быть, он настолько разочаровался в ней, Вере, что и знать ее не хочет? Ну и пусть, никто не расстроится. Впрочем, сейчас ей и вовсе было совсем не до Крылова. Вера снова требовательно посмотрела на мать.
— Да про Молчанского я твоего говорю, — вздохнула та. — Я про него спросила. Ты действительно его любишь или это романтический флер, связанный с тем, что он попал в беду, тебе хочется его спасти и стать героиней приключенческого романа, который недостаточно интересен без любовной линии? Вот что я пытаюсь выяснить.
— Я действительно его люблю, мама, — призналась Вера. — И наверное, всегда любила, только не понимала этого. И если с ним что-то случится, я совсем пропаду, мамочка.
— Не пропадешь. Ни ты, ни он. Все хорошо будет. — Мать подошла и потрепала Веру по голове, как делала только в детстве, когда дочке требовалось срочное утешение. — Если любишь по-настоящему, то все по плечу и по силам.
А человек он хороший. Не безгрешный, это я тебе уже говорила. За то и страдает сейчас. Но хороший. И знаешь что, дочка, пожалуй, впервые в жизни я за тебя рада. Да и спокойна тоже.
Вера не верила собственным ушам. Она находилась в эпицентре такой бури, которая уже в прах разметала ее спокойную жизнь, лишила сна и последних остатков безмятежности. Молчанский сидел в тюрьме, Вера пыталась вычислить преступника, и Олег Асмолов предупреждал ее, что это небезопасно.
Ясности не было ни с работой, ни с деньгами, ни просто с жизнью, а мама говорила, что впервые спокойна за свою дочь? Да что это с ней?
— Да-да. — Мама словно прочитала написанное на Верином лице изумление. — Я за тебя спокойна. Неприятности схлынут, пена уйдет, а любимый человек, надежный, верный, настоящий — останется. Тебе уже давно пора причалить к какому-нибудь берегу, доченька. Нельзя тащить все на себе. Ты не двужильная.
