Близкие люди

 — К любовнице тебе ехать удобно, а мне позвонить неудобно!

— Паш, не все такие смиренные монахи, как ты! Не все по выходным с детьми английский учат. У некоторых есть еще личная жизнь.

— Да пошел ты!..

Почему-то слова Белова сильно его задели.

— Да. Я отойду, пожалуй. А то еще подеремся. Кроме того, мне нужно сигарет купить.

Белов круто повернулся и пошел назад, к табачному киоску, хотя до магазина было ближе и выбор там был лучше. Почему-то этот киоск они всем офисом дружно не любили и почти никогда в нем ничего не покупали.

Степан, вместо того чтобы пойти наконец на работу, остался стоять на тротуаре. Ему казалось, что он высказал заму еще не все претензии.

Белов был в двух шагах от киоска, когда невесть откуда на тротуар выскочила грязная зеленая машина и понеслась прямо на него. Немногочисленные прохожие шарахнулись в разные стороны, как перепуганные гуси на сельской дороге.

У Степана отчетливо и тоненько зазвенело в ушах.

Он нелепо взмахнул руками и, кажется, даже побежал, чтобы остановить эту взбесившуюся машину, но оказалось, что так и не двинулся с места.

Он очень ясно понимал, что машина летит прямо в беззащитную беловскую спину и что через секунду она его убьет.

— Эдик!! — заорал он, и Белов оглянулся Степан еще успел заметить, какое изумленное у него стало лицо. Он прыгнул в сторону, но тонна обезумевшего железа настигла его.

Степан услышал короткий удар, глухой стук, как будто на тротуар упал мешок с мукой, — и все.

Больше он ничего не слышал.

— Что? — растерянно переспросила Ингеборга. — Что вы говорите?

— Я говорю, что моего зама сегодня у меня на глазах сбила машина, — повторил Степан, морщась, — поэтому я и опоздал. Как Иван?

Ингеборга помолчала, как будто не сразу поняла, о чем он спрашивает.

— А… У нас все в порядке. Он сегодня поздно встал и весь день вел себя не слишком хорошо. Простите, пожалуйста, я не совсем поняла, что такое с вашим замом.

— Все вы поняли, — проговорил Степан устало.

Ему казалось, что к лицу у него прилипла тонкая целлофановая пленка, сквозь которую невозможно дышать и почти невозможно видеть.

И все время хотелось ее содрать. Он то и дело тер лоб и щеки, но содрать проклятую пленку никак не удавалось.

— Но… он хотя бы… жив? — осторожно спросила Ингеборга, во все глаза глядя, как Степан снимает ботинки. Зачем-то он сел на пол, прямо под дверь, и вяло поддавал одной ногой другую в надежде, что ботинок снимется сам.

— Он в больнице.