Его противоречивое мышление, изливающееся едкими афоризмами, проникнуто критикой на всё викторианское английское общество. Выступает в роли своеобразного Мефистофеля для Дориана Грея.
«Ключ»
Катя
Я стою перед своим домом и…впервые готова признать, что не хочу заходить в него. Не хочу подниматься на нужный мне этаж, где есть три двери и одна из которых черная. Она из гладкого металла, она матовая, и за ней меня ждет мой личный брак.
Брак…смешно, да? Как это слово может означать сразу несколько таких противоположных вещей, как семью и что-то, у чего слишком много дефектов, чтобы это считалось нормой.
А может, некоторые семьи созданы для того, чтобы в какой-то момент смело взять первенство по дефекту и не считаться нормой? Для сравнения, так сказать. Для нормальных людей. Чтобы они видели и никогда не допускали ошибок, как, например, открыть свои отношения для подлых манипуляторов?
Теперь я это вижу и развидеть, увы, уже не смогу никогда.
Как одна ночь меняет все, да?
И как один человек способен взять и сорвать с твоих глаз розовые очки.
Воланд для меня все еще большая загадка, но я улыбаюсь, когда вспоминаю, как мы попрощались всего пару часов назад…
Пентхаус в Москва-сити; сотый этаж
Когда я просыпаюсь, в комнате вообще нет никакого света. Очень темно, и я в первую секунду пугаюсь, но потом чувствую запах.
Я его не знаю. И одновременно знаю…так странно…
Утыкаюсь носом в подушку. Это горькая ваниль, немного дыма и немного восточного сахара, который оседает на языке и заставляет улыбаться шире.
Так пахнет он.
Мой Воланд.
Глупо, конечно, я ведь совсем не знаю этого мужчину, но мне нравится называть его так. И нравится ставить перед его-не-его именем «мой». Пусть он совсем и не мой - какая разница? За долгие месяцы впервые я просыпаюсь не до основания разбитой, а какой-то наполненной. Ожиданием? Разрешением? Не совсем счастьем, конечно, пониманием, наверно. Что все в этой жизни имеет свое начало и конец, и если раньше второго я боялась как огня, то теперь…не знаю, что он со мной сделал, но это уже не так страшно, как вся трагедия моего положения сейчас.
Не здесь и сейчас, а там…на земле, где Москва по-прежнему сидит в красном, развратном платье и ждет.
Меня.
Чтобы дальше препарировать и наблюдать: когда ее окончательно разобьет на части? Столько еще ударов выдержит ее сердце? А душа? Что с ней будет, когда я подолью керосина и подожгу? Снова? По живому?
Мне сейчас на все это плевать.
Ощущение, будто на это время я спряталась.
