Сейчас важно иное.
— Железные перья убили тебя. Но что случилось потом?
— Потом? Не слишком ли опасный вопрос, Атиен? Все хотят знать, что бывает за Гранью; но всем, даже ангелам, дано узнать это лишь у последней черты. Извини, ты не можешь быть исключением.
— Но ангелы и так знают, что бывает за чертой. Мы растворяемся в вечности, так? Становимся светом… стихией… энергией жизни. Это то, что написано во всех свитках мудрости, учебниках, записях, это то, что мы видим в зеркале перерождения, это цена за наши крылья.
Мы умираем навсегда. Разве это не известно точно?
Любве-Лариэль засмеялась.
— А ведь я спросила у Неё то же самое.
— У Неё?..
— Ты понимаешь, о ком я. Я не расскажу тебе обо всём, что предшествовало нашей с Ней встрече, но эта встреча состоялась. И я задала тот же вопрос, что и ты. Разве ангелы не умирают навсегда? Это то, что ты хочешь знать, правда?
— И что Она ответила?
— Что “навсегда” не существует ни в жизни, ни в смерти; что ничто не может быть навсегда — ни мука, ни наслаждение, ни жизнь, ни смерть, ни существование, ни небытие.
Она сказала: никто не умирает навсегда. Она сказала: никто не живёт в последний раз, потому что всегда есть продолжение. Она сказала: ничто не кончается, если разобраться, потому что круг бесконечен. Вы, ангелы, столь же невежественны, как люди, хотя и считаете, что знаете больше их — но правда в том, что о своём потом никто живущий в Ловушке для Древних не может и не должен знать наверняка. Таковы там правила для живых: им не дано помнить, что будет потом, но это не значит, что потом не будет.
Вы вспомните, когда догорит погребальный костёр, когда черви перестанут копошиться в ваших глазницах, когда отзвучат последние слова сожаления. Только тогда вы вспомните. И будете долго смеяться.
Я смотрела на Любве, чувствуя, как её слова проползают куда-то под кожу.
— Что ещё ты можешь рассказать? — мой голос хрипел, и я этого даже и не думала стыдиться.
Любве с лёгкой улыбкой пожала плечами.
— Она была со мной ласкова и добра.
“Узникам Ловушки, убитым железным крылом, хочется покоя и забвения, — сказала Она. — Но я должна задать тебе вопрос. Недавно ко мне пришёл проситель, который любил тебя достаточно, чтобы дерзнуть за тобой сюда спуститься. Я предстала перед ним ужасной, и холодной, и жестокой — потому что перед живыми я предстаю именно такой. Я сказала, что ничего не изменить — что, разумеется, истина… Но есть на свете четыре вещи, которые я ценю превыше прочих.
