Блондинка-рабыня

Я сбил замок рукояткой пистолета, и звук удара разнесся, казалось, по всему пространству между небом и землей. Потом я поднял ногу и хорошенько ударил по двери, отчего она распахнулась настежь. Длинная и узкая жилая комната, обшитая панелями, оказалась на редкость мрачной, полутемной, и мне пришлось немного постоять на пороге, пока глаза не привыкли к полумраку. Секунд пять спустя откуда-то из дальнего угла комнаты послышался слабый стон, от которого у меня волосы буквально зашевелились на затылке."

"Разум после короткой борьбы одержал верх над чувством паники: он подсказал мне, что если бы в глубине хижины таилась опасность для меня, то я был бы уже несколько секунд как мертв, потому что стоял на пороге и представлял собой превосходную мишень даже для не слишком опытного стрелка.

Я сунул пистолет обратно в кобуру и шагнул в комнату. Не совсем твердыми пальцами я чиркнул спичкой и в ее слабом пламени увидел стоявшую неподалеку на столе лампу. Я приподнял стекло, поднес другую спичку к фитилю, и лампа загорелась ровным пламенем, так что несколько секунд спустя комната озарилась мягким, теплым светом.

Тихий стон опять прозвучал откуда-то из-за моей спины. Я круто повернулся и увидел ее: скорчившись, она полусидела в углу у пустого камина. Кто-то вбил крюк прямо у нее над головой, один конец веревки обвязал вокруг ее запястий, а другой — перебросил через стальное кольцо, болтавшееся на крюке. Отпечаток какой-то злобной расчетливости, от которой кровь стыла в жилах, лежал на всем этом сооружении: веревка была ровно такой длины, чтобы Кармен не могла ни встать, ни лечь — только сидеть вот так, полускрючившись.

Я прихватил с собой лампу на кухню, нашел там нож, потом вернулся в комнату и перерезал веревку, стягивающую ее запястья. Кожа на руках была стерта до крови, и как только веревка соскользнула, руки беспомощно упали вдоль тела.

«Если бы Шумейкер мог ее сейчас видеть! — с яростью подумал я. — Он бы нашел, что его описание Кармен в высшей степени льстит ей!» Женщине, на которую и смотрел, можно было дать лет сорок пять — пятьдесят.

Пряди неопрятных, спутанных черных волос скрывали ее лицо. Глаза были обведены фиолетовыми кругами. Дыхание, слабое и прерывистое, каждые полминуты нарушал стон сквозь стиснутые зубы. Пергаментного цвета кожа туго обтягивала костлявое лицо, рот запал. Я поднял ее на руки и отнес на кушетку, и мог бы сделать это одной рукой — она ровным счетом ничего не весила.