Боец 2. Лихие 90-е

В обезьяннике сидели те бойцы Карена, с которыми уже закончили допрос. Я напрягся — их-то несколько, я один… Усатый подвел меня к камере, братки, завидев меня, начали возмущаться.

— О! По ходу, стукачок!

Дверь камеры закрылась, замок провернулся, я оказался внутри. На меня тут же уставилось несколько пар глаз, в том числе тот, который меня стукачом назвал. У меня как в голове щелкнуло. Перед глазами всплыла улыбающаяся рожа следака. А я с ним как с человеком говорил.

Вот гад, обиделся что ли… что это за подстава такая!

Глава 14

Как только дверь в «обезьянник» закрылась, на меня посыпались предъявы.

— Че, стукачок? — браток, поднимаясь с лавки, ударил кулаком в ладонь. — Сдал нас ментам?

Его я помнил — один из тех самых «ванек-встанек», которые после пропущенных ударов поднимались с пола и рвались в бой. Досталось ему крепко — бровь посечена, кровь запекшаяся, губа лопнула, а под глазом фингал. Но даже такая трепка не убавила ему прыти. Понятно, что он решил «не отходя от кассы» конфликт прямо в камере продолжить.

И не он один, кстати.

— Ты где стукача увидел, малахольный? — процедил я. — Ничего не попутал?

— А чего мы без наручников ходим? — прищурился тот, кивнув на мои свободные руки.

Всего в камере сейчас отдыхали трое вот таких разукрашенных красавцев. Целым из передряги в ресторане не ушел никто. Остальные два братка также включились в разговор, медленно поднимаясь с лавки, на которой сидели. Судя по всему, их сюда в наручниках привели и только в камере уже сняли, а меня, стало быть, как положенца, с нескованными руками доставили.

Вот следак, вот с-сука…

— Слышь, а они, козлы, Карену предъяву кидали, что он ментам сливает, прикинь.

— Ага, у самого-то рыльце в пушку…

Я мог браткам ответить, по ситуации пояснить и обосновать, что к ментам отношения не имею, стукачом меня зря назвали. Вот только вряд ли бы они поняли и уж точно вряд ли бы услышали суть. Сейчас, что бы я ни сказал — все будет в штыки воспринято или с ног на голову перевернуто.

Братва осознанно конфликт провоцировала, пользуясь тем, что я один в камере, больше здесь кладбищенских нет. И, помимо прочего, эта троица явно хотела реваншироваться за пережитый позор в ресторане. Только я становиться грушей для битья не собирался.

Я оглянулся — опер, который меня в камеру вел, недалеко еще ушел. О чем-то с дежурным переговаривался. Поэтому если давать реакцию, то прямо сейчас, чтобы опер успел вмешаться.