Бог Боли

Я никогда не представляла, что окажусь в таком положении — прижатая, с задницей, которую шлепают.

Но, возможно, это именно то, чему я жаждала научиться с тех пор, как он предупредил меня.

С тех пор, как он рассказал мне о своих извращенных вкусах.

Может быть, именно поэтому я спровоцировала его. Я не делала этого специально, но в глубине души, в черных закоулках своего сознания, я хотела увидеть, как он... сорвется.

Я просто не представляла, что это будет так жестоко. Или что у меня будет такая туманная реакция на это.

Его рука снова опускается на мою плоть с безжалостностью кнута.

— С этого момента, когда я говорю тебе что-то сделать, ты это делаешь. — Шлепок. — Если я предупреждаю тебя, ты не игнорируешь меня. — Шлепок. — Ты будешь слушать гребаные приказы. — Пощечина. — Ты будешь слушаться меня. — Пощечина.

— Три, четыре, пять, шесть. — Я хватаюсь за полки смертельной хваткой. Ногти впиваются в металл, пот струйками стекает по моей спине."

"Мое красивое фиолетовое платье помято и смято от его непреодолимой безжалостности, но это меньшее из того, что меня беспокоит.

Слезы застилают мне глаза, и не только из-за боли.

Чайковский всемогущ. Я очень надеюсь, что это только из-за пульсации моей задницы, подвергшейся нападению.

Мои бедра сжимаются, а сердце болит, пульсируя животной потребностью. Когда он снова шлепает меня три раза подряд, я подаюсь вперед, ударяясь о полку внизу.

Всплески удовольствия сжимают мой живот, и я закрываю глаза, мой голос становится более глубоким, эротичным.

— Семь, восемь, девять.

Мое дыхание образует конденсат на металле, и я радуюсь небольшой передышке и избавлению от боли.

Он шлепает меня по заднице, и я еще не успеваю прошептать «десять», как он одним движением раздвигает мои бедра. Его пальцы впиваются в мой череп, и он дергает меня назад, вцепившись в мои волосы, заставляя мои глаза распахнуться.

Затылок упирается в его твердую грудь, когда он шепчет мне на ухо с вызывающей дрожь силой:

— Ты еще не заслужила право кончить.

Я слегка поворачиваю голову, и впервые с тех пор, как он начал свое «наказание», я могу видеть его лицо.

И я не готова к этой сцене.

Как будто я смотрю на совершенно другого человека. Его дыхание неровное, заставляющее его грудь надуваться и сдуваться в быстром ритме, который все еще кипит спокойствием, и его лицо — черт возьми, его каменно-холодное лицо, застывшее в вечной пустоте и источающее контроль до краев.

Его глаза, однако, рассказывают совершенно другую историю.