Я не могу двигаться, но чувствую каждое прикосновение его руки к моей спине. Я чувствую, как отвращение нарастает в моем горле, угрожая взорваться во рту.
Меня сейчас вырвет.
Я собираюсь...
Горячая жидкость проливается мне на спину, и в воздухе раздаются булькающие звуки. Сначала я думаю, что они мои. Мне кажется, что я захлебываюсь своей слюной или рвотой, но потом тяжесть исчезает с моей спины.
Он с грохотом падает на пол передо мной. Я вижу конвульсирующее тело, лужу крови под ним, и эти ужасные призрачные булькающие звуки продолжают заполнять мои уши.
Большая тень загораживает обзор, а затем я поворачиваюсь и полностью окутываюсь знакомым теплом. Тепло, которое, как я думала, больше никогда не почувствую.
Запах его одеколона окутывает меня, как второе объятие — кожа, хвоя и тепло.
— Сеси... черт. Сесилия! Ты меня слышишь?
Прерывистый стон вырывается из моего горла, как только я вижу его лицо, жесткое, темное и убийственное. Я пытаюсь разомкнуть губы, чтобы что-то сказать, но они не двигаются.
Не двигаются ни руки, ни конечности.
Я все еще парализована, нахожусь в чьей-то власти, но не чувствую угрозы.
Если уж на то пошло, я наконец-то в безопасности.
Никогда в жизни я не чувствовала себя в такой безопасности, как в этих объятиях.
Медленно, слишком медленно, я закрываю глаза, позволяя слезе стечь по лицу.
В безопасности.
— Сесилия!
В безопасности.
Я. В. Безопасности.
* * *Я очнулась в больнице через день.
Вялая. Уставшая. Грустная.
Я плачу, когда открываю глаза, и мама обнимает меня, потом папа, потом Ава.
Но я не перестаю плакать. В груди болит, но не проходит, сколько бы я ни плакала. Как будто я вернулась к тому времени, когда бродила по улицам, прежде чем оказалась в приюте.
Все ласкают меня, включая Реми, который говорит, что не будет раздражать меня в течение месяца и что если я посмею снова уйти, он надерёт мне задницу.
Девочки, Ава, Глин и Анни, остаются рядом со мной больше всех, принося за спиной медсестры закуски и оставаясь рядом, чтобы мы могли вместе смотреть фильмы.
В этот раз я написала заявление в полицию, как по поводу недавнего инцидента, так и двухлетней давности. Было трудно, и чем больше я рассказывала о событиях, тем сильнее меня тошнило, но меня поддерживали родители и друзья. Папа позволил мне поплакать у него на груди в первую ночь, сказал, что ему жаль, что он не знал, и что он позаботится о том, чтобы Джон заплатил.
И Зейн тоже, когда они его поймают.
Но они не поймают.
