— Какого черта ты его не остановил? Ты же был там. Почему ты, блять, не смог остановить его, ты, бесполезная трата гребаного человеческого пространства!
— Лэндон! — Леви оттаскивает его от меня. — Николай — причина, по которой он еще дышит. Твой брат мог сделать это в месте, спрятанном от посторонних глаз, и было бы уже слишком поздно, когда кто-нибудь нашел бы его…
— Ты прав, не смог. Потому что не ожидал этого, — мой голос срывается. — Но мне плевать на тебя и твое мнение, Лэндон. Единственный, кто может злиться на меня, — это он.
Не ты или кто-либо еще.
Он рычит на меня, но Леви удается оттолкнуть его.
Как бы я ни ненавидел этого урода, он прав. Если бы я не позволил ему выхватить тот кусок стекла, если бы не разбил этот стакан, если бы не нажал «Просмотреть» на этом гребаном видео, ничего бы этого не случилось.
Но это случилось.
И вот я стою на пороге Смерти, умоляя ее не забирать у меня Брэна.
Он считает, что совершенно запутался, но он единственный, кому удается удерживать меня в настоящем, кто не дает моим мыслям разбегаться в разные стороны неестественным образом.
Пока он со мной, я буду убивать его демонов одного за другим, пока он не будет готов снова посмотреть на себя в зеркало.
Пока он не простит себя за то, в чем не был виноват.
Врач средних лет с чертами юго-восточной Азии выходит на улицу и снимает шапочку, его лицо осунулось, а движения вялые.
Мое сердце едва не падает на пол. Пожалуйста, скажите мне, что это только потому, что он устал…
— Доктор… — голос Леви звучит напряженно.
— Как… мой сын?
— Нам удалось восстановить нервы и вены. Он задел сонную артерию, но, к счастью, первая помощь была оказана достаточно быстро, и его успели доставить сюда вовремя. Ему также повезло, что не пострадали голосовые связки, — он слегка улыбается. — Сейчас его состояние стабильное, но мы будем наблюдать за ним в отделении интенсивной терапии сегодня вечером.
— О, спасибо. Спасибо… — Астрид прохрипела сквозь слезы, и я понял, что они с Глин стоят рядом с нами.
Он говорит что-то о том, что с ними свяжется психиатрическая служба, но я не слушаю.
Мое сердце с грохотом возвращается к жизни, восставая из пепла одним стремительным движением. Мне приходится закрыть глаза, когда из меня вырывается долгий вздох.
Он жив.
Я просил — умолял — его не оставлять меня, и он послушал.
Он не бросил меня.
Твою мать.
Блять!
Я позволяю обжигающим эмоциям пронестись сквозь меня, перекликаясь с органом, который бьется для него.
